Маргарет Уэйс Трейси Хикмен 
Драконы Кринна

Сага о Копье: Драконы – 1

«Драконы Кринна»: Максима; 2005
ISBN 5-94955-063-3
Оригинал: Margaret Weis, “The Dragons of Krynn”
Перевод: Е. Нестерова 

Аннотация

Герои и злодеи, волшебники и разбойники, люди и эльфы, гномы и кендеры — от них, великих или незаметных, часто зависит судьба Кринна. Но самые удивительные и могущественные создания этого мира — драконы. Большие и маленькие, добрые и злые, хитрые и наивные, полные сил и падшие духом, медные, красные, серебряные, даже механические — все они ДРАКОНЫ КРИННА.

Под редакцией Маргарет Уэйс, Трейси Хикмэна
Драконы Кринна

Майкл Уильямс 
СЕМЬ ГИМНОВ ДРАКОНА 

I.Приближение

В доме горящем
в далеком краю
вас накрывает
тень наших крыльев,
солнце исчезло,
скрылась луна,
небо цветет
огнем и смятеньем.
Не говорите, что ждали
такого исхода,
такого огня
над крышами ваших домов;
не говорите, что ждали
такого пожара, такого
дыхания грядущего года,
когда он проходит
над вами, сквозь вас,
убивая надежду,
стирая память.
Не говорите детям,
что вам было ясно значенье
воздушного, светлого взрыва,
последней безумной вспышки,
после того как крылья
прошелестели сверху
и красный ветер прошелся
огнем по сухой траве.
Нас позабыли,
но мы вернемся
и взыщем до капли
и медь, и алмазы,

а ваша страна

быльем порастет
ведь время все рушит,
меж вчера и завтра
стирая границы.

II.Клад дракона

В сердце логова
спит наше тайное счастье:
потерялось в огне сапфиров,
утонуло в фиалковом масле.
В сердце логова
в забытых гранитных кельях
внизу, где кромешным мраком
светлый укрыт сердолик,
там, это видим в мечтаньях,
находятся камни спасенья,
там мы оставили счастье
настолько яркому свету —
с ним не сравниться солнцу
или сиянью созвездий,
даже в глазах закрытых
след его остается,
лишь цвет изменился:
желтое помнишь лиловым,
зеленое — цветом крови,
как кровь, пролитая нами,
на сердца и камни,
и света последние капли
ярко нам освещают мечту
здесь среди топей,
в раннем полете
над темнотою трясин,
где сердце логова
незыблемо и свято
и полно восхитительных чудес,
потому что мы так это помним.
III. Язык драконов
Язык драконов —
магический сон.
Твердый, как агат,
скользкий, как ртуть,
холодный барометр
медного сердца
и твердого крыла.
В звездную высь,
прочь от пустой и холодной
земли,
пусть словом свяжется тело
с ветром значений,
свяжется с неуловимым,
воздушным нервом,
пусть свяжет оно и распустит,
скует и освободит
однообразную землю,
здесь в сезон соколов
от слова
рождается слово,
мимо страха и сна проедет,
опишет, воображая,
жизнь планет
Гилиана и Сирриона,
книгу и пламя,
здесь у Ворот Алхимика
звук наших песен
созидает и разрушает,
сплетая завесу над пустотою.

IV. Гимн логову

Логово — это план тела,
томление крови
в стране долгожданной,
как над пустыней
гордо шествует молния
в залог обещаний.
Логово — шепот звезд,
то, как мы помним
былые созвездья,
забывая ход лет,
а суровое время —
лишь расстановка
жемчужин во мраке
избранных нами пещер.
Пусть никогда не скажут
про край драконов:
бесплоден, лишь призраков место,
теперь, когда ощутимо
наше сверканье,
тверды, как жемчужины, яйца,
в воздухе запах аканта,
бледная смена
голубым голубого,
звездный узор перед нами.
Наше наследие ныне
покоится в старых винах —
вине из мрака,
вине из клена,
вине из тростника
с самого края,
и все наши дети
нашли приют в камне,
в чистом, неуязвимом свете.
Пусть они воспарят из света
на синих, незапятнанных крылах,
пусть свирепое солнце
поднимет их и опустит,
и пусть они помнят —
это место, где разум
склоняется перед сердцем,
там, где кровь перетекает
в жилы
забытых металлов,
где семя отца
несет узор звезд,
там, где помнить — последнее из слов.

V. Паладайн

Он тот, кого мы помним:
слово детям,
свет крови
в родное ее время года,
неистовый жар рубинов.
Живой в сердце
планет вращенья,
он мгла и солнце,
порожняя и полная чаша
триады лун.
Мы слышали
и помним: вне пределов
тесного и однозначного пространства,
там, где к звездам
можно прикоснуться,
где вера нам дана
и все созвездья
встречаются в недвижной
счастливой середине,
там, в присмиревших заливах,
в последнем прибежище вод,
царстве огня,
там, где земля неизменна,
где воздух надеждой цветет
в памяти солнечном свете,
там, где зрение
и чувства пребывают
в согласии с наукой
логики и умозаключений,
он там и не только там,
свободный от установлений,
от побуждений и страстей,
он там, где розмарин благоухает,
его скрывая появленье,
и свет блестит ярче солнца.

VI. Путешествие

Кровь солнца,
и одинокий сокол
вьется подо мной —
золотое на золотом,
кровь солнца
сквозь девять поколений
огня и облаков,
пока не отворится
взорванная жила неба,
и золотое на золотом,
земля подо мной,
золотое на золотом ее быль.
Я поднялся выше туч,
выше опрокинутых чаш
ущербных лун,
где только солнце
за моей спиной, лишь свет
преломляется в золоте на золотом,
когда я ныряю сквозь вечность,
и солнечный свет играет
в крови моих крыльев.
Всегда далеко
в людских устах
крик на солнце,
слабый шелест крыла,
песнь небес,
хоть ярки, распознать невозможно,
лишь в молитве вообразить,
в дыхании смертных,
долгом, чуть слышном вздохе
эльфа,
зашифрованные во времени,
и первое время года
всегда возвращается
под моим крылом.
Кровь солнца
в неизменчивом свете
сверкает поверх
стенаний земли,
и жила небес
открывается в песне,
первом из гимнов,
гимне, который
навеки запомнишь,
как первый вздох света.

VII. Сны драконов

Дом водоворота,
месяц утонувшей розы,
В отсутствии света
мы ясно помним
приход зимы
в цветном блеске крыльев,
здесь, в оковах
сна и забвенья,
мы видим наш край
сквозь янтарную призму зимы,
мы помним тебя, госпожа,
измененными жилами горла.
Месяц дождей,
месяц тайных вод.
Вспышка света —
забвенью конец,
звук нас влечет,
крови забытый зов,
с шумом выходим мы в мир
сквозь ворота ножей,
параболой сокола
в солнца закатных лучах.
О, пусть госпожа вознесется в огне,
когда неба остатки сгорят дотла.

Майкл и Тэри Уильямс 
РЕШАЮЩЕЕ ПРИКОСНОВЕНИЕ 

Широкая рука Морта, садовника, легла на дверь дома.
Под его морщинистой ладонью старая доска приятно потеплела, и Морт заглянул в увядшую сердцевину древнего дерева, из которого была сделана дверь. Почти во все тайны зеленого мира мог проникнуть Морт прикосновением пальцев: это дерево, например, упало во времена Катаклизма, и с каждым годичным кольцом у него сохранялось все меньше воспоминаний — кроме самого позднего.
Морт закрыл глаза, убрал руку и снова улыбнулся, вспомнив причину своего прихода — день рождения Л'Индаши. Как раз вовремя — Роберт уже увидел его в окно и распахнул тяжелую дверь:
— Морт! Добро пожаловать! Заходи скорей, не стой на морозе! Выпьешь что-нибудь? Сколько зим, сколько лет! — Роберт просто расцвел.
Эти слова были правдой. Морт не видел друзей — друидессу и ее мужа — с середины прошлого года. Сейчас в Таман Бусук уже выпал ранний снег, перелетные птицы с возвращением в Халькистовы горы первой мирной осени улетели прочь.
Повернувшись к Л'Индаше, он увидел, как та, нахмурившись, разглядывает в свете колеблющегося пламени камина маленький узорчатый ковшик. Блики огня падали на темно-рыжие волосы женщины, и садовник заметил, что в них засеребрился первый легкий иней.
«Твои волосы, Л'Индаша, тоже словно припорошило снегом», — подумал Морт, улыбнувшись еще шире.
Год шел за годом, и друидесса постепенно старела. Вместо нее кто-то другой нес тайный дозор в Халькистовых горах, и бессмертие Л'Индаши перешло к ее преемнику.
Когда Морт поздравил женщину с днем рождения, Л'Индаша поднялась и обняла его. От нее пахло свежими травами, прогретыми солнцем и родниковой водой.
— О Морт! Как рада я тебя видеть! — воскликнула друидесса. — А я тут все думаю и никак не могу понять, почему в моем ковше для гаданий вода за ночь не замерзла. Иногда это случается, и почему-то всегда в самую холодную ночь года. Она была еще теплой, когда я принесла… — Неожиданно Л'Индаша вновь с жаром обняла Морта. — Но грех жаловаться в такой вечер! — рассмеялась она. — Ко мне пришел мой друг, и нам есть что отпраздновать!
Роберт принес Морту чашку кофе с бренди и сказал:
— Ты успел к самому началу. Л'Индаша собиралась рассказать мне историю о драконах…
— Как началась Война Копья и был сожжен Нидус? — спросил Морт, аккуратно кладя небольшой сверток на дальний край каминной полки.
— Нет, о временах, когда приспешники Темной Королевы в первый раз вернулись на континент и разграбили гнезда своих благородных родичей, — объяснила Л'Индаша. — История Войны Копья и так всем прекрасно известна, а мой рассказ совсем не о том — он намного короче и как нельзя лучше подходит для дня рождения.
Друидесса улыбнулась, радуясь первому дню рождения за тридцать веков, и начала рассказывать, а садовник устроился рядом с ней на стуле и, отхлебнув из чашки, дотянулся до узорчатого ковшика. Проведя пальцами по полированным граням, он нащупал отметины, оставленные явно чьими-то зубами.
Глаза Морта медленно расширились — он ощутил магию в древесных волокнах. Сосуд все еще имел могучую предсказательную силу; его воспоминания о бытности инструментом для гаданий сохранили ясность и захватывающую живость. Прикоснувшись к ковшу, садовник в красках увидел то, о чем рассказывала друидесса, и даже больше — дерево помнило и то, что было ей неизвестно.

Это было время драконов, и под красной луной проносились первые крылья.
Л'Индаша Йиман сгорбилась под поникшими ветвями, покрытыми голубоватой хвоей, и следила, как среди звезд, то и дело исчезая за темными кронами вечнозеленых деревьев, кружатся крылатые тени. Ни друидических знаний, ни предсказаний, ни озарений не требовалось для того, чтобы она прижалась к земле, скрываясь от всевидящих глаз, способных с расстояния в две тысячи футов заметить кролика или мышь-полевку.
Деревенские жители рассказывали Л'Индаше о крылатых силуэтах, виденных на фоне красной и серебристой лун, и о том, что их извилистый путь лежит на север, в сторону непроходимых гор. Селяне полагали, что это летучие мыши — огромные летучие мыши, насланные на них за тысячелетия прегрешений. Когда придет время, твари начнут летать и при свете дня — считали люди, — а потом проглотят солнце.
Л'Индаша не поправляла их, опасаясь, что правда вызовет панику, которая больше повредит переполошенным селянам, нежели неведение.
Злые драконы пришли в горы Кринна.
Еще месяц назад, гадая по трещинам льда и полету зимних птиц, друидесса узнала об их появлении — но еще она знала, а скорее, просто верила, независимо от прорицаний и знаний, что добрые драконы тоже придут, хотя, пока они медлят, их злобные родичи могут разрушить мир.
Л'Индаша могла бы бежать из этих мест, но сила ее магии была единственным, что защищало местных жителей от огня и разбоя. И друидесса решила следить за драконами, покуда хватит сил и смелости — гадание по льду, несмотря на хорошие стороны, было ненадежным средством предсказания, и ей хотелось увидеть происходящее собственными глазами.
То, что увидела Л'Индаша, несло в себе угрозу и мрачные предзнаменования. Их было десять, может быть, дюжина — в бешеном кружении снежного вихря было трудно сосчитать, — и драконы занимались явно важным делом.
— Легионы Хиддукеля, — прошептала Л'Индаша. — Приспешники Темной Владычицы… — Она оборвала себя на полуслове.
Говорить вслух, когда от звука голоса может подняться штормовой ветер и налетят бессчетные полчища врагов! Молча, затаив дыхание, друидесса подобрала ковш для гаданий и теснее прижалась к пахучему стволу дерева.
Один из драконов, еще совсем молодой и неуклюжий, развернулся и спикировал к роще этерн, подозрительно принюхиваясь; его черные крылья резко вздымались в кровавом свете луны.
Медленно, стараясь слиться с опустившимися под тяжестью снега ветвями, Л'Индаша попыталась расположить голубые лапы так, чтобы они закрывали ее, и прошептала в благоухающие иглы молитву Паладайну, Бранчале и Чизлев.
Суматошно хлопая крыльями, отставший дракон задел более крупного собрата — стук чешуи о чешую разнесся в морозном воздухе как треск рухнувшего дерева. Больший дракон пронзительно закричал и налетел на молодого, который в панике бросился прочь, в стремительном бегстве задевая грудью верхушки этерн.
Л'Индаша ахнула: существо глядело прямо на нее… Нет, мимо нее. В его взгляде читались ужас и изумление.
С невнятным криком молодой дракон пронесся между деревьями, расшвыривая в разные стороны ветви, иглы и снег. Какое-то время он вслепую старался затормозить, бороздя когтями лед и замерзшую землю, и что-то выскользнуло у него из лап.
Еще не придя в себя после такого приключения, дракон повернулся, стряхнул снег с кожистых крыльев и неуклюже взлетел, догоняя остальных. Он дважды терял высоту, рыская из стороны в сторону, миновал заросли высоких валлинов, стремительно выровнялся и, наконец, присоединился к собратьям.
— Пурпурная шляпа Паладайна! — прошептала Л'Индаша, глядя на засыпанный снегом предмет, который оставил после себя дракон. — Яйцо! Целое! — Она вновь прервала себя на полуслове, прижав ладонь ко рту, медленно поднялась и смахнула с плеч снег, глядя, как последние драконы исчезают в ночной вьюге, не услышав ее слов.
Глубоко вдохнув, Л'Индаша вышла из-за ствола этерны, освещая дорогу, петляющую по крутому склону холма, зеленым светом, струящимся от кончиков ее пальцев. На последних футах подъема, чтобы сохранить равновесие, она схватилась за голые, потрепанные ветви старого можжевельника. От одного ее прикосновения старое Дерево засияло и, казалось, на мгновение наполнилось жизнью.
У ног друидессы, освещенное сиянием ветвей, лежало яйцо — темное на сверкающем снегу.
«Неужели чудовища переселяются так далеко на север? — подумала она. — И зачем…»
И тут Л'Индаша поняла, что не время рассуждать о смене драконами места их логовищ — надо решить, что делать с яйцом.
Первым желанием друидессы было разбить его, уничтожить находящееся внутри существо, которое должно превратиться в хладнокровного убийцу, но внезапно в груди женщины проклюнулось какое-то неясное чувство — чувство ответственности, которое с каждой минутой росло и крепло.
«А вдруг яйцо украли? — озарило Л'Индашу. — Оно могло принадлежать добрым драконам».
Давным-давно, настолько давно, что друидесса не могла сосчитать срок или точно припомнить год, друиды знали, что делать с потерянными существами. «Не делай ничего, — учили они Л'Индашу. — В утрате к обретении есть своя гармония, и великое равновесие природы не нарушится из-за какого-то одного существа. Не делай ничего. Действовать тонко все равно невозможно».
— Пусть так и будет, — прошептала она, но все равно подняла яйцо — просто из интереса.
Оно было похоже на маленькую, покрытую кожей дыню. Л'Индашу удивили вес яйца и странный, почти металлический блеск его поверхности. Она аккуратно повернула яйцо и, с трудом удерживая его на ладони левой руки, принялась пристально разглядывать. Первое побуждение уже забылось — сейчас этот предмет был для нее диковинкой, о которой стоило для начала побольше узнать.
Оно было всего лишь частью великого беспристрастного равновесия.
Слегка освещая яйцо сиянием рук, Л'Индаша взглянула сквозь мерцающую полупрозрачную скорлупу внутрь.
Слюдяные крылья с голубыми прожилками прикрывали морду с огромными черными глазами, тоненькие лапки рептилии медленно шевелились в мутноватой жидкости, один коготь вдруг потянулся к друидессе — стремительное движение заставило Л'Индашу вздрогнуть и на мгновение отпрянуть.
Он почти сформировался. Очень, очень скоро, при надлежащем уходе и заботе, его огромный, изогнутый яйцевой зуб прорвет скорлупу, дракон вырвется наружу и взлетит.
И он был бронзовым. Добрые драконы наконец пришли. Это был один из них.
Друидесса вздохнула.

Плавающий внутри яйца, в сверкающих околоплодных водах, бронзовый дракон пошевелился. За пределами его крошечного мирка сиял зеленый огонь, мягкий, зовущий, и дракончик потянулся к нему, медленно поворачиваясь в отливающей бронзой жидкости, отталкиваясь слабыми полупрозрачными крылышками.
Он увидел человеческую руку, золотистую, излучающую странный теплый свет. Дракончик сразу понял, что эта рука не является частью тех снов, которые он смотрел целый год, лежа в кожистой скорлупе, — снов о полетах, о жарких безводных просторах, о колдовстве и о знаниях, накопленных драконами за пятьдесят тысяч лет. Она была чем-то совершенно новым и удивительно уютным, хоть и находилась за пределами его яйца. Дракон увидел, как свет пульсирует, услышал живое биение сердца в глубине золотистой руки и не смог противиться неодолимой силе этой музыки.
«Должно быть, это обещанное превращение, — подумал дракончик. Во сне ему говорили о том, как край этого металлического мира треснет и за ним откроется еще один мир, с жаркими безводными просторами, притяжением и воздушными потоками, а высоко в небе засияет горячее солнце, которое будет постоянно напекать спину во время охоты и битвы… — А это прикосновение, должно быть, предвестник. Зеленое и сияющее, оно введет меня в новый мир, ведь я так хочу попасть туда, чтобы прикоснуться к этой доброте и отваге…»
И он ринулся вперед, движимый любовью и страстным стремлением…

Л'Индаша Йиман аккуратно положила яйцо туда, куда оно упало, и отошла, плотнее закутавшись в зеленый плащ.
«Не делать ничего, — снова и снова мысленно повторяла она, вспоминая влажные черные глаза существа, ласково глядевшие через скорлупу. — Действовать тонко все равно невозможно».
Только раз друидесса оглянулась на кожистое яйцо, одиноко лежавшее на снегу, едва заметное за пеленой вьюги и внезапно подступивших слез. Укрывшись в своей пещере, которая находилась в миле от места, где неуклюжий молодой дракон выронил бронзовое яйцо, она взяла себя в руки и спокойно принялась разглядывать новый лед в дубовом ковшике, пытаясь прочесть в его трещинах и пятнах пророчества, откровения и знамения.
«Зачем злым драконам… А это существо, привыкшее к сухим жарким пустошам… Оно ведь сразу погибнет в такую зиму…» — думала Л'Индаша.
«Не делай ничего. Одни тайны предназначены для того, чтобы их раскрыли, а другие должны остаться нераскрытыми», — вспомнились ей слова наставников.
Снег медленно заметал бронзовое яйцо, но крошечный дракон лежал спокойно, волшебным образом согретый прикосновением Л'Индаши, и быстро рос, стремясь к новой грезе.

Зима в Халькистовых горах уступала место весне медленно и неохотно. Сидя у огня Л'Индаша наблюдала за птицами. По возвращению снежных орлов, по появлению малиновок и жаворонков, которые прилетали позже всех, она могла сказать, что зима почти закончилась. Когда Лунитари была полна и находилась в зените, проходя через созвездие Гилеана, друидесса начала очищать пещеру от зимнего мусора, проветривать отсыревшие вещи и сажать первые в этом году семена.
На второй день посадок, когда Л'Индаша на коленях стояла над скудной каменистой землей, бросая в нее черные блестящие семена и напевая тихое заклинание, снизу, из этерновой чащи, ей послышался странный звук. На всякий случай друидесса поднялась, отряхнув с подола платья серую грязь, и, прикрывая глаза ладонью от полуденного солнца, взглянула вниз, в путаницу голубых ветвей и игл.
Кто-то пытался вскарабкаться вверх и теперь нечленораздельно бормотал, запутавшись в вечнозеленой растительности. Во все стороны летели обломки голубых лап, и в гуще растительности Л'Индаша разглядела что-то бронзовое и мерцающее.
Внезапно пронзительный вопль оглушил женщину. Быстро прошептав защитное заклинание, друидесса, окутавшись сферой зеленого света, направилась к застрявшему животному. То, что это животное, она поняла по тому, как гнулись деревья, как кричали согнанные со своих мест птицы, с шумом вылетающие из рощи и в ужасе устремляющиеся к подножию холма.
Снова пронзительно закричав, существо вырвалось из западни, стряхивая с крыльев цвета ржавчины голубые иглы, щепки и росу. Не сомневаясь ни мгновения, как будто зная заранее, что Л'Индаша будет здесь, оно зигзагами вскарабкалось на холм и заковыляло к женщине, бормоча все громче и неистовее.
— Нет! — вскрикнула Л'Индаша.
Это был дракон — очень юный дракон, но друидесса вдруг почувствовала, как трясутся у нее колени и волна слепого страха сдавливает горло. От наставников-друидов она знала, что эти существа способны непроизвольно насылать панический ужас, но контролировать это чувство все равно не могла.
— Нет… — повторила женщина, пытаясь вернуть самообладание и способность бежать. — Нет.
Существо шло к ней боком, как краб, не разбирая дороги, скользя на влажных камнях. Наткнувшись на молодой валлин, оно вырвало дерево с корнем, даже не заметив этого.
Когда дракон приблизился, сработала защита Л'Индаши, и он остановился прямо перед друидессой.
— Нет, — в четвертый раз объявила она, отступая назад, и теперь спокойствие ее сердца действительно соответствовало спокойствию этих слов. Женщина разглядывала существо, вернее заостренный яйцевой зуб на его морде, спокойным, холодным взглядом и подняла руки, складывая их в первой из семи позиций Кири-Джолита.
Воздух затрещал от жара, поднялся ветер.
Л'Индаша переместила руки во вторую позицию, и далеко с западного края небес примчалось облако, закипая и темнея по мере приближения.
В этот момент дракон сильно чихнул, обдав ее слизью и дымом.
Концентрация полностью нарушилась, Л'Индаша рассмеялась, глядя, как дракон, испугавшись взрыва, зашатался, сделав шаг назад, наступил на собственный хвост и кубарем скатился вниз, на белые, выступающие из земли камни. Там он ударился головой и затих, лишь маленькие клубы дыма поднимались от ноздрей.
Друидесса утерлась и медленно подошла к ошеломленному дракону, так же медленно склонилась над ним и тут же перестала смеяться:
— О нет…
Л'Индаша протянула руку и дотронулась до сверкающей чешуи, взяв одну за край большим и указательным пальцами. Ему было меньше года.
— О нет! 
Друидесса не понимала, как дракон смог найти ее.
«Ничего не делай», — говорили ей наставники. Но она же ничего и не делала. 
Вдруг, ярко сверкнув, огромные темные глаза открылись и с восхищением уставились на нее.
— Блорт! — Дракон в глупой невинной улыбке обнажил два ряда острых зубов, с которых капала слюна.

Друидесса не могла поступить иначе. Брошенное на произвол судьбы существо было обречено на неминуемую гибель в суровом климате гор. Оно могло даже стать первым из ему подобных, на кого станут охотиться и кого съедят волки.
Никогда ни один дракон не казался Л'Индаше таким беспомощным, таким простодушным, всем своим видом он словно извинялся перед женщиной за всю драконью породу.
«Ничего не делай…»
Друидесса клялась себе, что все это ненадолго — хотя бы пока не выпадет яйцевой зуб; ведь она не может держать животное, которое, повзрослев, займет половину ее пещеры.
«Только до середины лета… — говорила она себе. — После того как я его выкормлю и он перестанет быть таким неуклюжим, когда потеплеет и обилие дичи выманит пантер и волков из их горных берлог в луга… Тогда отведу дракона на юг, туда, где перед ним раскинутся необъятные, однообразные, гостеприимные равнины. Там я с ним попрощаюсь, укажу путь через пролив Шэлси, за которым лежит Абанасиния — ее бескрайние пустынные пространства придутся ему по вкусу. Правда, валлины там встречаются редко, ну да ничего. Зато дракону там будет намного лучше, а может быть, его род даже начнет набирать силу на Кринне. Если он продержится год, у него появится хоть какой-то шанс выжить, и, возможно, он доживет до зрелого возраста, до легендарных лет его мифических древних родичей…»
Л'Индаша решила, что, если дать созданию шанс, которого лишили его случай и таинственная жадность злых драконов, это только послужит установлению природного равновесия. Она даже была уверена, что просто обязана это сделать.
Но до дня, когда равновесие будет достигнуто, природа восстановлена в своих правах, а ее работа закончена, было еще очень далеко — много долгих трудных дней.

Прошел один месяц, за ним второй. Наступила и минула весна, вслед за ней пришло лето, а злые драконы больше не появлялись на пологом склоне Халькистовых гор.
Стоя у входа в пещеру с метлой в руке, Л'Индаша сказала себе, что на этой неделе все, наконец, и произойдет. Дракон все еще оставался с ней, храпел на подстилке из соломы и сухих листьев, поглощал ее припасы и испускал дым, а иногда и немного пламени. Существо, как огромный назойливый пес, ходило за ней следом по саду, почти наступая на пятки, так что весенний урожай ревеня и редиса был вытоптан.
Друидесса назвала дракона Оливером за оливковый оттенок его бронзовой чешуи — на одном из древних наречий это слово и значило «оливковый». Она улыбалась, шепча его имя, потихоньку привыкая к дымку в глубине пещеры, к громыханию и извержению пламени, к странному обожанию рептилии, к тому, как дракон просовывает голову ей под руку, без слов прося почесать за ушами…
Л'Индаша резко выпрямилась: «Я должна побороть свою мягкотелость, что бы там ни говорил голос совести. Не стоит держать дома существо, ломающее мебель и поджигающее сушеные травы. — Друидесса вновь улыбнулась, на сей раз несколько устало. — Но я говорила то же самое в середине лета, — призналась она. — Уже наступил девятый месяц луны, а Оливер все еще здесь…»
Пока Л'Индаша подметала листья у входа, из глубины пещеры донесся странный грохот, заставивший ее вздрогнуть. В ту же секунду она развернулась и уверенно вошла в темноту, левой рукой слегка освещая себе дорогу, а правой продолжая сжимать метлу.
Друидесса успокоилась, увидев танцующую тень Оливера и услышав, как он повизгивает и ворчит, шлепая крыльями по стенам пещеры и неистово колотя толстым хвостом.
— Опять?! — воскликнула она, выронив метлу и бросившись к дракону.
— Мргри, — объяснил он, тряся головой, и неуклюже показал лапой на морду, которая крепко застряла в ковше.
Вздохнув, Л'Индаша уперлась ногой дракону в грудь, обхватила дубовый ковшик и одним сильным рывком сдернула свой сосуд для предсказаний с носа незадачливого дракончика. Оба отлетели в разные стороны, ударившись о холодные стены пещеры так, что дыхание перехватило.
— Ну, сколько раз это будет повторяться, Оливер? — принялась выговаривать друидесса, поднимаясь и стряхивая пыль с одежды. — Мой ковшик весь в царапинах, и ты опять испортил лед для предсказаний. Теперь придется идти на вершину горы за новым…
Дракон опустил голову, отполз в дальний угол и прикрыл морду лапами, печально глядя на хозяйку мерцающими черными глазами.
— Гогр, — проворчал он, лениво выпустив из правой ноздри клуб дыма. Его яйцевой зуб, который, казалось, превратился в постоянный, нелепо выступал из-под верхней губы.
Л'Индаша закатила глаза.
— Хватит! — скомандовала она, пряча улыбку и движением руки разгоняя пещерный мрак. — Никто не собирается тебя наказывать. Пойдем со мной. Надо привести в порядок северную часть сада.
Ступив из-под свода пещеры в вечернюю тишину, друидесса услышала, как дракон с топотом и грохотом двинулся следом. На нее опять накатило ощущение, что прошли те времена, когда, не беспокоясь, можно было предоставить такое существо самому себе и отпустить на волю.
Оливер был беззащитен там, где дракону следовало бы ощетиниться целым арсеналом оружия. Его большие кожистые крылья были по сути лишь украшением: единственный полет, на который дракончик отважился, закончился тем, что он крепко застрял в нижних ветвях валлина, пронзительно крича и молотя хвостом, пока Л'Индаша осторожно не освободила его заклинанием. Он был силен, но неуклюж и огнедышащим дыханием навредил бы скорее самому себе, чем обратил бы могучее оружие против хищника или врага.
Что же до ориентации в пространстве… друидесса дважды находила Оливера, когда он безнадежно заблудился, наполовину зарывшись головой в огромную наволочку, изучением которой занимался.
Его тяжелые шаги за ее спиной стали медленнее, а затем и вовсе смолкли.
— Фруф?
Л'Индаша обернулась, ожидая несчастного случая или даже почти катастрофы. Но Оливер всего лишь весело жевал, нелепо раскачиваясь на краю большой бочки, в которой Л'Индаша хранила сушеные яблоки и орехи, его необычайно крупный зад и хвост подергивались, как у довольной кошки.
— Это зашло слишком далеко, — прошептала Л'Индаша, бросаясь к поглощающему ее осенние запасы, громко урчащему расхитителю. — Это противоестественно. Равновесие нарушено.
Когда первая бледная луна поднялась над Халькистовыми горами, друидесса решилась сделать то единственное, что еще оставалось. Она была намерена учить изрыгающее дым, спотыкающееся существо, находящееся на ее попечении, как быть драконом.
Оливер оказался плохим учеником. Под впечатлением первой неудачной попытки взлететь дракон вовсе забросил полеты, предпочитая ползать по нависшему над пещерой уступу с крепко прижатыми к туловищу крыльями. Л'Индаша становилась на край крутого обрыва, под которым раскинулись необъятные просторы Таман Бусук, распахивала полы плаща и махала ими, словно крыльями, изображая в силу своих возможностей полет, затем с надеждой смотрела на Оливера.
— Ньямп!
Оливер всегда ворчал, когда был недоволен, глупо выпячивая свой лицевой зуб. Звук означал отрицание, отказ. Она слышала его десятки раз и до этого — когда пыталась научить его охотиться, использовать молнию и газовую завесу, его естественное оружие, когда пыталась, приходя все в большее отчаяние, отлучить его от дома…
— Ньямп!
Ветер, особенно сильный здесь, в горах, раздувал одежды Л'Индаши; Неракский лес внизу казался красно-золотым, замок Нидус, стоящий далеко на севере, выглядел крошечным, едва заметным.
Двадцать раз друидесса приводила сюда Дракона, и двадцать раз он отказывался лететь, пошевелиться, хоть раз взмахнуть недавно выросшими до огромных размеров, но по-прежнему бесполезными крыльями.
Сегодня все будет по-другому. Дракон и так слишком долго испытывал ее терпение и доброту, и накануне ночью Л'Индаша тайком пробралась сюда, пока Оливер храпел и сопел в пропахшем плесенью уголке пещеры, и разбросала по краю выступа сушеные фрукты, чтобы к утру все было готово.
— Когда не действуют угрозы и уговоры… — прошептала друидесса с легкой улыбкой, — тогда могут пригодиться кирка и лопата.
Ни слова не говоря Оливеру, Л'Индаша спустилась по каменным ступеням к входу в пещеру.
Дракон зашевелился и последовал за ней:
— Ньямп? Аа… Фруф! — Вид и запах абрикосов и яблок действовали на него безотказно.
Оливер задумался. Сушеные фрукты он любил больше, чем хлеб, пиво и даже розмариновый чай, но лакомства лежали в опасной близости от края обрыва.
«Возможно, если посильнее вытянуться…»
Оливер сделал осторожный шажок к краю, потом другой. Он вытянул шею, высунул язык в сторону ближайшего абрикоса, но, как ни старался, не смог его достать.
— Ширрот, — проворчал дракон и сделал еще один крошечный шажок.
Сейчас искусством рытья подкопов занимаются гномы, рудокопы и мастера подземных работ. Умелый мастер может сделать подкоп под главную башню, стену, даже просто на участке земли так, что, когда тяжелая телега, катапульта, существо или что-нибудь другое случайно окажется на нем, все немедленно обваливается. Изучающие это искусство утверждают, что оно используется почти исключительно в военных целях и крайне редко применяется лесными народами — эльфами, кентаврами, дриадами… а также живущими в Халькистовых горах друидами.
Однако Л'Индаше Йиман пришлось вырыть подкоп — как наставница, она оказалась весьма изобретательной, для нее не было практически ничего бесполезного.
«Если из этого тоже ничего не выйдет, — рассуждала друидесса, — ну что ж, будет хотя бы о чем рассказать».
Но план сработал, и скала сразу же обвалилась под тяжестью Оливера. Он заскользил по краю глубокого ущелья и с грохотом промчался на бешеной скорости сквозь морозный горный воздух, молотя лапами, пронзительно крича и делая бесплодные попытки ухватиться за поверхность скалы…
А затем отчаяние заставило дракона раскрыть крылья. Верхнюю часть тела охватила странно знакомая сила, снившаяся ему долгими весенними ночами, о которой он не вспоминал до этого жуткого момента. Оливер неуверенно завис над горой и сделал осторожный, неуверенный круг. Со скалы падали камни и отскакивали от его сильной спины, не причиняя вреда.
С восторженным фырканьем Оливер выровнялся, вошел в вираж и воспарил к вершине горы Беркант, набирая высоту, силу и уверенность по мере приближения к крутому пику. Он взревел от счастья, покачивая сверкающими на солнце бронзовыми крыльями, и эхо разнесло его рев по отвесным ущельям Халькистовых гор.
Далеко внизу, у входа в пещеру, столь же самозабвенно смеялась друидесса, опираясь на свою лопату.
Долгой зимой к Оливеру вернулись сны того времени, когда он находился в яйце. Дракон беспокойно метался по пещере, подергивая и стуча огромным хвостом, пока друидесса, измученная бессонными ночами, не собрала внушительную горку из соломы и сухих листьев у входа в пещеру на прочной скале, куда не задували суровые ветра, и не вывела ворчащего баламута на улицу. Когда безутешный Оливер был усажен на свою новую постель, Л'Индаша вернулась к огню, не обращая внимания на последнее жалостливое «блорт» перед тем, как дракон счастливо захрапел, не чувствуя ни снега, ни холода.
«Теперь он будет считать меня жестокой, — сказала она себе. — Но я должна сохранить терпение и выдержать. Об остальном позаботятся время и природа. Кроме того, эта пещера слишком тесна, чтобы можно было выносить его запах».

Оливер лежал на соломенном ложе у входа в пещеру, нежась на солнышке нового года, когда увидел чужаков. Он нервно забил хвостом о землю, и встревоженная шумом друидесса поспешила выйти.
Дюжина похожих на тени фигур летели друг за другом надо льдом, эскадрилья направлялась на север к развалинам Нидуса.
Л'Индаша месяц назад узнала об их появлении — прочитала по льду о движениях какой-то армии. Она не походила ни на гоблинские полки, ни на быстрые, неуловимые отряды варваров.
Это были крылатые существа. Никогда раньше не приходилось ей видеть что-либо подобное. Резкими движениями, почти зигзагом, со зловещей грацией рептилий существа миновали границу леса и двинулись дальше, по открытой пустынной равнине. Их чешуя отливала тусклой бронзой с вкраплениями бледной патины, крылья медленно хлопали, как у пожирателей падали, оседлавших добычу.
С высоты, где находилась пещера, к счастью, по ветру от чудовищ, Л'Индаша уловила в морозном воздухе слабый запах металла и крови. Рядом заволновался и заурчал Оливер.
— Тихо, малыш, — успокоила его друидесса.
— Ттииххаа, — повторил за нею дракон и послушно затих.
Но той ночью он вел себя совсем не тихо, и друидесса с все растущей тревогой смотрела на его беспокойную темную фигуру у края обвалившегося обрыва. Оливер, расхаживая взад-вперед, вглядывался в развалины Нидуса — восходящая Лунитари заливала старый замок красным светом.
«О чем он думает? — спросила себя друидесса. — Что происходит в этой непроницаемой, нечеловеческой душе?»
Она знала: что-то взывает к дракону из руин — когда ветер шелестел сухой соломой на обрыве, Оливер урчал и скулил, неотрывно следя взглядом за чем-то, что двигалось вдалеке среди развалившихся стен и башен.
Когда он, наконец, заснул, ему приснился длинный драконий сон, он услышал странных крылатых существ. У всех них был один общий сон — их наследие, их судьба.
Чужаки именовались базаками, узнал Оливер. Их мысли пылали смятением и яростью. Они только помнили, что еще в яйце, пока они лежали, свернувшись кольцом, росли и ждали своего рождения, их коснулась странная магия.
Если бы время и природа шли своим чередом, базаки превратились бы в бронзовых драконов, таких как Оливер. Эти чудовища были из одного с ним рода, но их сущность была изменена и безвозвратно погублена злым древним умыслом. Вместо того чтобы быть драконами, они стали драконидами, меньше телом, слабее духом, а через пустоши Таман Бусук следовали со столь мрачным заданием, что мысль о нем лишь маячила черным, расплывчатым пятном в дальнем уголке сна.
Проснувшись следующим утром, Оливер поднял голову и испустил печальный крик навстречу затихающему ветру.

— С этого момента, — объявила друидесса, поднимая взгляд от камина, — дракон перестал быть послушным жизнерадостным существом, как это было весной, летом и осенью. Что-то изменилось в нем вместе со сменой года, и было очень важно, что превращение наконец произошло. Я была рада, несмотря даже на то, что для этого понадобились чудовища. Я уже думала, что мне никуда от него не деться.
Морт молча глядел в огонь, и на лице его играла загадочная улыбка.
Роберт кивнул:
— Так бывает на войне. Мальчик, встретившись с врагом лицом к лицу, больше не мальчик, хотя, прежде чем понять это, он может прожить не один год и пройти не одну битву. Он избавляется от всего детского. И рано или поздно входит во взрослую жизнь.
Л'Индаша улыбнулась:
— Странно, что ты это сказал, дорогой. К окончательному взрослению Оливера привела борьба характеров, но сначала я расскажу вам вот что…

Оливер начал охотиться. Сначала это была мелкая дичь: кролик, которого он перехватывал где-нибудь на равнинах и с осторожностью притаскивал в пещеру. Там он клал дрожащее существо на свое соломенное ложе, глядел на него где-то с час и засыпал. Кролик, пользуясь случаем, убегал.
Позже, с наступлением новой весны, дракон летал над каменистыми равнинами. Сначала он принес домой куст остролиста, затем амбразуру с развалин Нидуса, расшатанный фургон для сена и, наконец, свою первую убитую дичь — маленькую многоножку, над которой он размышлял не меньше недели, поскольку запах был так ужасен, что друидесса пригрозила вырастить на хвосте дракона грибы, если он не уберет мертвую тварь.
Примерно в то же время молодой Соламнийский Рыцарь, сэр Джеффри Бесстрашный, Рыцарь Меча, проезжал через Таман Бусук в поисках… ну, было не очень-то понятно, что ищет сэр Джеффри Бесстрашный. Он заехал очень далеко на восток от Башни Верховного Жреца и оказался один-одинешенек в землях, весьма враждебных его Ордену.
Возможно, рыцарь искал приключений и славы.
Также возможно, что он преследовал какую-то неопределенную мечту.
Что бы не двигало его вперед и ни тянуло дальше, сэр Джеффри Бесстрашный проезжал мимо деревень, где к соламнийцам относились с презрением и подобные ему считались самодовольными и назойливыми лицемерами.
Сэр Бесстрашный был превосходным представителем Соламнийского Ордена, рыцарем, о котором можно только мечтать.
Местные жители, зоркие на глаз и скорые на руку, не скупились на брань и не жалели гнилой репы. К тому времени, как Бесстрашный достиг Восточных Дебрей, его щит был забрызган грязью, залит помоями и забросан вещами слишком отвратительными, чтобы о них стоило говорить. Он устал от Кодекса и Меры и очень устал от запутанных правил Ордена, предписывавших ему сохранять достоинство, невзирая на насмешки, и не поднимать оружия против слабого.
Когда Джеффри достиг Халькистовых гор, неприятности уже просто избаловали его.
На окраине Неракского леса он наткнулся на пару охотников — крестьян с севера Нераки. Испугавшись его доспехов и огромного, сверкающего меча, они уронили освежеванного в поле оленя и спрятались среди деревьев.
Выросший среди соламнийской знати, среди огороженных земель и частных оленьих парков, сэр Джеффри принял оборванных людей за браконьеров и спросил голосом, лишенным всякой вежливости из-за множества перенесенных оскорблений, что именно они собираются делать с оленем.
— Мы думаем его съесть, — ответили парни. — А потом часть его — и надеть.
Такого рыцарь уже не мог вынести. Лицо его загорелось гневом, и голосом, дрожащим от возмущения, он спросил двух крестьян, кому, как они думают, принадлежат эти леса.
Оба парня обменялись настороженными взглядами.
— Наверное, друидессе? — предположил старший, скорее спрашивая, чем отвечая.
— Друидессе? 
Молодой рыцарь открыл рот от удивления. Внезапно истинная цель его поисков ярко вспыхнула перед ним.
Разве в Ордене не рассказывали ему о злобных обычаях друидов?
— Это обманщики и фокусники, — говорили ему. — Почитатели деревьев и кустарников.
— Похитители детей.
Сэру Джеффри сразу же пригрезились верная победа, громкая слава и всеобщее признание.
С большим трудом разузнав дорогу к пещере Л'Индаши, сэр Джеффри Бесстрашный бросил двух озадаченных охотников с их обедом (он же гардероб) ради более важной добычи.
«Я схвачу эту чудовищную лесную искусительницу и прославлю свое имя на всю Соламнию! — думал рыцарь. Именно о таком подвиге он мечтал со времен злосчастной охоты в Оленьем лесу. Тогда молодые рыцари насмехались над ним, а старики смотрели, как на пустое место. — Но теперь, когда я вернусь с трофеями своей победы над друидессой…»
Сэр Джеффри Бесстрашный свернул с натоптанной тропки в горы, полагая, что, выбрав неровный путь, он застанет друидессу врасплох, но вместо этого очутился на явно умышленно разрушенной скале над пещерой.
«Гномья работа, — предположил молодой рыцарь, спешившись и наклоняясь, чтобы рассмотреть разбросанные по краю камни, некоторые из которых, к его величайшему изумлению, оказались сушеными абрикосами, — А конечно же, это яд, — подумал он, — положенный специально для меня. Ведь ничто не указывает на древность убежища этого существа, на то, сколько еще миражей и ловушек расставила она здесь для меня», — благоразумно рассудил рыцарь и вздрогнул, испуганный собственными выдумками. Избавившись от них, он вскочил в седло, надеясь найти тропинку вниз, к пещере друидессы.
Конь же его придерживался другого мнения. Зарыв копыта в щебень, он отказался сдвинуться с места, и, несмотря на уговоры, угрозы и проклятия, сэр Джеффри Бесстрашный вскоре понял, что оставшийся участок пути ему придется проделать в одиночестве.
Конь остановился по своим причинам, но очень хорошей причиной могло бы быть отсутствие Л'Индаши Йиман в пещере — она воспользовалась солнечным днем, чтобы заняться лилейниками, росшими на расстоянии нескольких сотен ярдов.
Дракон, однако, оказался дома.
Как обычно голодный, Оливер затаился в дальнем уголке пещеры, где раньше застревал в наволочках и ведрах, но на этот раз он разорял последние зимние припасы — хранимые друидическими искусствами Л'Индаши овощи. Тихо, с чувством вины и с огромным удовольствием дракон поглощал бобы, сырую капусту и пастернак. Придвинув огромную спину к входу в помещение, так что хвост, крыло и чешуя закрывали солнечный свет, он жадно уничтожал продукты в темноте, полагая, что если не может видеть Л'Индашу, то и она не видит его.
Ступив в темноту с обнаженным мечом, сэр Джеффри Бесстрашный разглядел в самой глубине пещеры что-то огромное и темное, издающее отвратительные звуки. Он предположил, что это, без сомнений, друидесса, которая, скорей всего, пожирает детей. Рыцарь глубоко вдохнул, занял устойчивую позицию и приготовился к битве всей своей жизни.
По бряцанию доспехов Бесстрашного дракон, как раз пытавшийся избавиться от застрявшего в зубах пастернака, осознал, что кто-то вошел и что этот кто-то — не Л'Индаша. В отчаянии, не рискуя дальше жевать, он попытался лапами прикрыть торчащие из пасти куски овощей, подобрал под себя хвост и весь съежился, стараясь сделать вид, будто его здесь нет, совсем нет.
Но сэр Джеффри Бесстрашный бросил вызов.
— Адское порождение пещерной тьмы, — нараспев произнес он, — за много месяцев преодолел я многие сотни миль, чтобы разделаться с тобой! Освободи этих маленьких невинных пленников, которых ты, я знаю, поедаешь! Я объявляю войну тебе и всему твоему роду! Покажись и прими достойную смерть!
— Ньямп! — ответил Оливер, потрясенный и удивленный тем, что кому-то взбрело в голову спасать нечестно нажитые пастернаки, и быстро выплюнул их обратно в бочонок.
— Выходи! — приказал Бесстрашный, подняв меч. — Обернись к свету, чудовище!
Оливер малодушно повернулся, медленно привыкая к свету. Человек представлял собой пятно, состоявшее из металла и грязи. До дракона донесся сильный запах гнилой репы.
Наверное, этот кто-то пришел из могильного кургана, наверное, это — свирепая нежить. Оливер подавил внезапный приступ страха.
«Но разве не огонь — враг нежити? — спросил он себя, передвигая громоздкое тело и глядя на фигуру противника, наполовину засвеченную солнечными лучами. — А разве не молния мать огня?» Оливер на секунду задумался, производя быстрые расчеты…
Бронзовый дракон может обратить против врага свое боевое дыхание двумя способами. Один — это, конечно, молния, пьянящий, непреодолимый огонь битвы. Есть еще дыхательный газ, приводящий в ужас и вселяющий отвращение в любого противника, которому приходится с ним столкнуться.
Оливер вознамерился использовать молнию, так что зеленое зловонное облачко, вырвавшееся из ноздрей, удивило его, как и печальное «блорт», поднявшееся откуда-то из живота, промчавшееся по длинному туннелю его шеи и вышедшее изо рта в виде ядовитых испарений от наполовину переваренных капусты, бобов и пастернака.
Сэр Джеффри Бесстрашный зашатался от запаха, меч выскользнул у него из рук.
— Что это, во имя Паладайна?… — начал он, но пол накренился и поднялся, в животе у рыцаря резко сжалось, и он упал на колени у входа в пещеру, а вокруг него убийственной тухлятиной заклубился зеленый туман.
— Что… — выдохнул он, но забыл, что собирался спросить, и о следующих нескольких часах ничего не помнил.
С победным криком Оливер двинулся, пошатываясь, наверх, к выходу из пещеры, с поднятой головой и пробудившимся сознанием дракона. Вместе с пламенем и молнией прорвался сон о ноге рыцаря в его ненасытной утробе. Оливер прыгнул к своему беспомощному сопернику… и сильно ударился мордой о низко висящие сталактиты.
Его глупый яйцевой зуб сломался и со стуком покатился по полу. Дракон покачнулся, на мгновение ему показалось, что он находится в воздухе, и он нелепо хлопнул крыльями, затем тьма окутала его, и Оливер тяжело осел рядом с лежащим рыцарем.
Л'Индаша услышала грохот, увидела зеленый клуб дыма и бегом бросилась из сада в пещеру, где и нашла обоих героев, распростершихся среди овощей, разбитых сталактитов, доспехов сэра Бесстрашного и осколков яйцевого зуба Оливера.
Она отпраздновала прекращение боевых действий, отправившись в одиночестве на пикник, подальше ото всех.

День и ночь прошли, прежде чем очнулся дракон, а рыцарю понадобился еще один день. Всю неделю, пока шли неизбежные починка и уборка, противники с опаской наблюдали друг за другом из противоположных углов пещеры.
Сэр Джеффри Бесстрашный уехал на восьмой день, увозя удивление в душе и запах гнилых овощей в носу. Он не мог поверить, что друидесса не затянула его в зыбучие пески, не превратила в куст бузины, а выходила и отправила своей дорогой…
Начищенные доспехи рыцаря блестели, меч был заточен, его конь был заново подкован и откормлен так, что бока лоснились.
Не прошло и недели со времени отъезда рыцаря, как Оливер поднялся в воздух и полетел на юг, к заснеженным вершинам, где, судя по предсказаниям друидессы, должны были появиться со временем добрые драконы.
Л'Индаша стояла на укороченном обрыве и смотрела, как огромное существо неуклюже подпрыгивает в воздухе.
— Лети, как указано в книге, — сказала жрица вслед дракону. — Ориентируйся по созвездию Гилеана, следуй за красной Чизлев в ее еженощном круговороте, и вскоре ты пролетишь над Абанасинией, а затем над Квалиностом, который ты узнаешь по башням. За Пыльными равнинами в воздухе на тебя повеет прохладой. Она будет едва заметна, но ты почувствуешь ее, как летним днем ощущаешь далекую горную вершину. Пусть восходящее солнце светит тебе в спину, ты будешь лететь ночь и еще ночь, а потом увидишь льды и древние гнезда твоего рода… И там будут драконы. Я верю в это, Оливер.
Л'Индаша печально следила взглядом за драконом, затем улыбнулась, когда он пролетел над ней, и махнула ему вслед, когда он расправил крылья и закружился, описывая все более широкие круги. Вскоре Оливер скрылся из виду, а друидесса вернулась к пещере, погрузившись в мысли о лете, о последних посадках и о странной огромной пустоте, которую она не ожидала ощутить.
Морт вздрогнул, чуть не выпустив ковшика из рук. Кофе с бренди уже остыл, оранжевые угольки слегка теплились среди каминной золы.
— Хорошо было избавиться от него, — слишком категорично произнесла друидесса, отвернувшись от огня. — Он больше не вернулся.
— Разве? — очень тихо спросил Морт, с улыбкой возвращая на место ковш для предсказаний. — Я принес тебе подарок, Л'Индаша. Вон в том свертке, на каминной полке.
Это, конечно, было растение — лилейник, который он вывел из семян древнего сорта на склоне Холма Паладайна. Он знал, как друидесса любит их краткое обильное цветение.
Л'Индаша улыбнулась, восхищаясь листьями, стеблем, бутонами, изумляясь тому, что цветок не уснул, как остальные, во время осенних холодов.
— Я сумел добиться, чтобы он расцвел так поздно, — объяснил Морт, — С днем рождения, Л'Индаша.
Он провел своей большой теплой рукой над набухшим бутоном, и тот немедленно, как будто целый месяц на него светило солнце, раскрылся — бледные лепестки, пурпурная середина, зеленый зев…
И косой зубчатый край, как…
— Как его зуб! — воскликнула друидесса. — Как его яйцевой зуб!
— Я назову его Драконий Зуб Оливера, — со смехом объявил садовник. — Хоть сейчас он цветет и в неположенное время, но, тем не менее, цветет. А в грядущие годы обретет свой собственный цикл, свою собственную гармонию с природой. Вот подходящее завершение этой истории о драконе.
Пришло время прощаться.
— Поставь, пожалуйста, по пути мой ковшик за дверь, — попросила друидесса. — Попытаюсь еще раз набрать в нем льда перед тем, как разбить на дрова.
Морт улыбнулся, зная, что Л'Индаша ничего подобного не сделает. Запахнув плащ, он шагнул в темноту и тихо закрыл за собой большую дубовую створку.
«Как чудесно прошел вечер!» Садовник остановился, глядя в таинственное ночное небо, и поставил ковшик у порога хижины. Он порадовался тому, что обнаружили его руки в обветренных волокнах старого дерева.
Оно видело, — но в эту тайну могли проникнуть только руки, наделенные самой сильной магией, — как Оливер возвращался. Вновь и вновь, год за годом.
Если сон дракона впервые прерван прикосновением рук к яйцу, существо навеки связано с этими руками — не проклятием или чарами, и даже не инстинктом, но более нежными, более добровольными узами — узами любви.
Вот почему в ковшике не образовывалось льда в самые холодные ночи года — дыхание дракона согревало его в морозной темноте. Оливер, которого переродили годы борьбы за существование в диких местах, возвращался, с молчаливым изяществом медленно проползал к порогу дома Л'Индаши — новый снег заметал его следы — и с любопытством заглядывал в знакомый ковшик.
— Вечно предсказывающее «фруф», — со смехом пробормотал Морт, устало спускаясь по покрытому снегом склону холма.

Нэнси Вэрьен Бирберик 
НОЧЬ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД 

Все говорили, что в случившемся пятнадцать лет назад нет моей вины. Никто не говорил: «Если бы только Райл был проворнее… если бы он только был сильнее…» Никто не говорил, что мой отец был бы сегодня жив, если бы я вовремя увидел вепря, если бы я кричал громче, если бы я не оцепенел от страха, не в силах вовремя натянуть лук и выпустить стрелу… Но я знал правду. В ту жаркую ночь я долго добирался до Равена, верхом на одной лошади, ведя в поводу другую, маленькую гнедую кобылу, которая везла изорванное и избитое тело моего отца. В эту ночь падали звезды, яркие светящиеся точки текли по темному небу, как слезы, льющиеся за правду.
Вепрь пролил кровь моего отца и смертельно ранил, но убил его мой страх.
Когда я вырос, люди прозвали меня Райлом Мечником, поскольку за десять лет, прошедшие со дня смерти моего отца, я отточил свое воинское мастерство, как зубы и когти, а затем выставил его на продажу. Вы, быть может, посчитаете это бахвальством, но я все равно скажу вам: лучше моего меча в этой части Кринна было не сыскать. Люди говорили: «Не бойтесь, Райл Мечник никогда не убежит, испугавшись разбойников или грабителей. Ему не страшны ни гоблины, ни лесные звери».
Это было правдой. Я не был бесстрашным, что бы там ни говорили люди, но страх того, что я испугаюсь и кто-то опять погибнет по моей вине, был сильнее любого другого.
Я выбрал такую работу, чтобы побороть в себе страх и уничтожить его, как мальчишка, который боится привидений, готов пройти, посвистывая, мимо каждого кладбища, какое сможет найти, чтобы только доказать, что ему ни капельки не страшно. Вскоре я начал верить, что мне вполне удалось забыть прежний ужас. Пришло время, когда мне стали платить за то, чтобы я сопровождал юных девственниц и их дорогое приданое через леса к свадебному пиру, или за то, чтобы я защищал богатых стариков, проезжающих вниз по реке к своим родственникам, от скрывающихся в засаде разбойников, и мне уже не казалось, что я хожу со свистом мимо кладбищ. Вскоре я привык к мысли, что просто честно выполняю нелегкую работу. Я не знал, что страх нельзя похоронить, пока он не прощен.
Когда не было работы, я жил в трактире «Равенская роза», в маленькой комнатушке над общим залом. В те дни деревня была такой же, как сейчас, — мешанина из винных магазинчиков, постоялых дворов, трактиров и кузниц, сгрудившихся вокруг лучшего брода через реку Белая Стремнина — в том месте, где она, извиваясь, течет через узкую долину у подножия Харолисовых гор. Потом я влюбился в златовласую Реату, дочь паромщика. Это было летом. Я любил ее, и она любила меня, но зимою она сказала, что ей не ужиться в моем сердце вместе с призрачным прошлым.
— Отпусти его, Райл, — печально просила она. — Несчастные случаи на охоте не редкость. Пожалуйста, избавься от него.
Подобные беседы разбередили глубоко похороненный ужас, старое чувство вины. У меня были свои причины не затрагивать эту тему, и я спорил с Реатой, как будто она просила меня забыть отца. Она изо всех сил старалась, чтобы я понял, что она имеет в виду, а я еще сильнее старался не понять ее. Мы перестали встречаться в середине зимы, но следили друг за другом глазами.
Я мог отыскать ее в уличной толпе; она могла отыскать меня в темноте.

«Равенской розой» трактир назывался в честь деревушки и белых и красных роз, которые оплетали деревянную ограду, окружавшую сад при трактире. Перед стройными рядами репы, моркови, картофеля, бобов и свеклы стояла увитая розами беседка, принадлежавшая трактирщице Динаре, за этой беседкой ухаживали с тех пор, как Цинара была еще ребенком. О таких садах поют в песнях, только по приглашению можно было сидеть на удобном деревянном стуле или на каменной скамье у стены, покрытой ковром из роз. Я время от времени отдыхал здесь — мы с Цинарой дружили. Она была вдовой и вышла бы замуж за моего отца, тоже вдовца, если бы тот не погиб на той охоте. Она заботилась обо мне, как родная мать, с тех пор, как моя собственная умерла, и продолжала делать это после смерти отца. Она говорила:
— Несчастье и вепрь не изменят моих чувств к тебе, дитя.
Однажды в начале лета я сидел в беседке из роз; подремывая под жужжание напившихся нектара пчел, когда ворота за мной с привычным скрипом раскрылись (скрипела, как всегда, нижняя петля) и в сад зашел гном, с шумом захлопнув за собой калитку. Он подошел и стал передо мной, откинув назад голову, как обычно делают гномы, даже если ты сидишь, а они стоят — тогда глаза у гнома и человека находятся на одном уровне.
Гном спросил, не я ли Райл Мечник, и я ответил ему, что я. Он что-то буркнул в ответ.
— А кто этим интересуется?
Он сказал, что он давний друг Динары и что зовут его Тарран Железное Дерево, а затем прошел и уселся на скамью у стены. Это была очень красивая скамья, вырубленная из белейшего мрамора и украшенная по бокам и на ножках изображением переплетающихся роз. Многие люди останавливались, в восхищении глядя на нее, даже те, кто видел не раз. Тарран Железное Дерево не удостоил ее даже взглядом. Он уселся и воззрился на меня.
Он разглядывал меня, а я его. Бледное лицо, черная, лоснящаяся, аккуратно подрезанная борода. Он был тощ как жердь и высок для гнома — человеку среднего роста примерно до груди. В нем чувствовался достаток Торбардина, и он только входил в период зрелости, то есть ему было где-то лет девяносто. Несмотря на худобу, он был крепок, только правой руки не хватало — золотая с изумрудами брошь в виде поднявшего крылья дракона красовалась на пустом рукаве.
— Что ты хочешь, Тарран Железное Дерево?
— Я пришел встретиться с тобой.
Громкий взрыв смеха донесся из трактира, дюжина голосов слилась в диком хохоте. Кто-то закричал:
— Дракон! О, расскажи нам об этом — сотый раз за год! — И взрыв смеха опять прокатился по «Розе», выплеснувшись и в сад.
Гном неподвижно сидел на каменной скамье среди роз, запрокинув голову, и слушал.
— Ты хоть раз слышал эту историю, Тарран Железное Дерево?
Он кивнул:
— Слышал. Под горой живет медный дракон, так далеко и глубоко, что даже мы, торбардинцы, туда не ходим. Его зовут Коготь.
Теплый ветерок пронесся среди роз, подняв пьянящий, почти видимый запах.
— Да, эту, — подтвердил я, — Хотя я никогда не слышал его имени, если это, конечно, он. В любом случае, дальше речь идет о том, что чудовище — он  — восседает на куче сокровищ размером с «Розу», и говорят, что дракон не самое худшее, с чем можно там встретиться.
— Тогда история врет. — Тарран дотронулся рукой до одного из высеченных на скамье цветов, обвел пальцем мраморный лепесток, погладив мягчайший зелено-золотистый лишайник. — Коготь — самое худшее, что может встретиться под горой.
Вечерний свет мерцал на драгоценной броши, приколотой там, где раньше была рука гнома. Из-за этого сияния маленький изумрудный дракон, казалось, ожил и задышал.
— Ты видел его? — просил я.
— Видел. Двадцать лет назад. — Тарран сидел неподвижно, как камень, только постукивал одним пальцем по каменной розе. — Завтра я собираюсь туда снова.
— Позволь догадаться, — сказал я, — Ты хочешь убить его, верно?
Конечно, я пошутил; всем известно — чтобы убить дракона, нужно несколько армий. Но Тарран не понял Шутки.
— Если бы я даже мог убить дракона, — сказал он, — я бы этого не сделал. Я хочу отомстить, и расплата должна длиться дольше простой смерти.
Я перестал улыбаться:
— И ты уже составил план своей мести?
— Да. Может, ты думаешь, что для мести моя месть слишком рассудочна, ведь прошло столько лет. Но мне долго не удавалось перестать кричать во сне. Кричать от страха, стонать длинными ночами.
Я отвернулся от него и от его признания, как отворачиваются от уродства, отговариваясь вежливостью, — здравый смысл велит, что великодушнее отвернуться, а не глазеть на калеку, ставя того в неловкое положение. Но что велит здравый смысл и что действительно означает это действие — две разные вещи. Где-то в глубине души люди почти всегда рассматривают увечье и уродство как болезнь, как что-то, чем можно заразиться. То же происходило и со мной, когда при мне кто-нибудь говорил о своих страхах.
Но однорукого Таррана, похоже, не волновало, что его страх казался мне слишком безобразным — страх был его и принадлежал ему. Он уселся на скамью, поставив один локоть на колено, и его темные глаза ярко заблестели.
— Райл, Цинара сказала, что ты продаешь свои услуги. И все говорят: если тебя нанять, можно быть уверенным в том, что ты останешься до конца, не сбежишь, ограбив и убив меня, или из-за того, что у тебя не лежит душа к начатому делу.
— Правду говорят, — подтвердил я. — Иначе кто захочет нанять меня в следующий раз?
Он снял брошь с драконом с пустого правого рукава и бросил мне. Я поймал ее и потерялся в сверкающей зелени изумрудных крыл, в мерцающем свете рубиновых глаз.
— Это самая малость из тех сокровищ, которые лежат под горой, Райл Мечник.
Я бросил брошь с драконом обратно. Золото, изумруды и рубины сверкнули, как перекинувшаяся между нами радуга. Правое плечо гнома дернулось, будто тело не могло забыть того, что некогда было правдой. До встречи с драконом он лучше владел правой рукой. Но, вовремя спохватившись, он поймал брошь единственной левой рукой.
— Как видишь, — сказал Тарран, первый раз мрачно улыбнувшись, — мне нужна рука. Если пойдешь со мной и поможешь мне отомстить дракону, половина того, что мы сможем вынести, твоя.
Я принял решение, как всегда, быстро:
— Мой меч к твоим услугам. И поскольку ты друг Динары, я не буду торговаться из-за оплаты.
Это тоже было сказано в шутку, но Тарран уже улыбнулся сегодня и не видел необходимости делать это еще раз. Он сказал, что мы выступаем на рассвете, и больше ничего не добавил. После того как гном ушел, я еще долго сидел в одиночестве, пока темнело и уже после того, как наступили сумерки. Дважды я слышал голос Реаты — один раз она что-то весело напевала, другой раз, проходя мимо сада по другую сторону стены, тихо и доверительно беседовала с подругой. Я закрыл глаза и представил, как она будет выглядеть в уборе из сокровищ драконова клада, с золотым кубком в руке, с водопадом алмазного ожерелья, струящимся по ее груди.
Когда последний свет уже потускнел, в сад пришла Динара с ужином и села на каменную скамью, глядя, как я ем. Через некоторое время она спросила:
— Тарран нанял тебя?
— Да.
Услышав ответ, она немного помолчала — маленькая женщина на беломраморной скамье в последнем свете дня. Розы свивались над ней в прихотливые арки, свисали вокруг — от нее всегда пахло так же, как от них.
— Райл, он собирается победить призрак, — сказала она, когда почти наступила ночь. — Вот что на самом деле для него дракон.
Я пожал плечами и объяснил:
— Что бы ни собирался делать Тарран, это его дело. Мое дело — охранять его в дороге, оказать помощь, какую он пожелает, и вернуться домой богатым человеком.
— Райл, ты не боишься встретиться со своим собственным призраком, там, в подгорном мраке?
По моей спине пробежал холодок — странный ветерок жаркой летней ночью, но я улыбнулся, как будто она пошутила, и сказал:
— Никогда в жизни не встречал призраков, Цинара. И не думаю, что встречу сейчас.
Я подошел и поцеловал ее в щеку — кожа была такой же нежной, как лепестки ее любимых роз, — и пожелал спокойной ночи.
Она взяла мои руки в свои и пожелала удачи.
Утром, когда мы с Тарраном подошли к переправе через Белую Стремнину, Реата удила рыбу на берегу, распустив отливающие золотом волосы, подобрав и подвязав юбки, чтобы не мешали. Розовый свет зари освещал ее ноги, и, побежав звать своего отца, паромщика, она подняла за собой струю мелких, как алмазы, брызг.
Она следила за мной взглядом, пока мы переправлялись через реку, зная, что я знаю об этом. На дальнем берегу я обернулся, и Реата подняла руку, чтобы помахать мне.
— Подруга? — спросил Тарран.
— Да, — сквозь зубы ответил я.
— А… — Он понимающе покачал головой. — Слишком плохо.
Больше в этот день нам нечего было сказать друг другу.

Тарран сидел, глядя на яркие летние звезды — крошечные огоньки, собранные вместе и сверкающие во всю мочь без самодовольных лун — красная и серебряная только что скрылись. Мы разбили лагерь прямо над границей леса с пологой стороны высокой скалы — минуло два дня, как выступили из Равена. В середине каменистой поверхности склона темнело широкое отверстие — вход в легендарные пещеры. Утром мы собирались войти внутрь и начать спуск.
Цинара дала нам в дорогу сушеного мяса, фруктов и множество факелов — в пещерах нет еды и света. Снаружи мы полагались на мое охотничье искусство, и мелкими стрелами для птиц я добыл нам к ужину связку жирных куропаток. Тарран ел, глядя на сверкающее небо, а когда с едой было покончено, он предоставил звездам сиять самим по себе и подошел ближе к огню.
Какое-то время гном сидел, не произнося ни слова, только смотрел на меня через огонь, как будто пытался заглянуть глубоко внутрь.
Я положил меч на колени, взял оселок и принялся затачивать блестящий клинок. Проникновенный взгляд раздражал меня, поэтому я положил между нами сталь, как будто она могла отразить его.
Он улыбнулся — слегка, — как будто понял, и начал очень тихо:
— Двадцать лет назад мы пришли сюда впятером. Я, мой брат и еще трое из нашего рода. В Торбардине говорят, что в этих пещерах полно золотых и серебряных жил. Но мы пришли сюда не для этого. В Торбардине мы осыпаем дракона проклятиями, оплакивая утрату золота и серебра, но оставляем все как есть, и копаем в других местах. Я и остальные… мы были молодыми глупцами, отправившимися на поиски легендарного сокровища.
Золотой отблеск костра вспыхивал на ножах, которые он выложил перед собой, — пара длинных кинжалов с прямым лезвием, три кривых кинжала и один длинный нож с рукоятью, украшенной драгоценными камнями. Однорукому лук не нужен, так же как палаш и топор, кроме метательного. Однорукому Таррану нравились ножи.
— Там было сокровище, — продолжил он. Его голос утратил мягкость, став резче. — Это было так прекрасно, что потускнели наши самые смелые мечты. И еще там был Коготь. Ему подходит его имя, он такой же — длинный, быстрый и очень хитрый. Он медно-красного цвета, старый и распухший от жадности…
Гном затих, молча вспоминая о прошлом, он так глубоко погрузился в себя, что я засомневался в том, что он закончит рассказ. Где-то внизу в лесу ухнула сова, ей ответила другая.
— Мы нашли сокровище, — с вздохом произнес Тарран. — А дракон нашел нас. Теперь, конечно, у меня нет брата, я только помню, как он умирал. Его звали Ярден, а наших друзей — Роусон, Вульф и Оран. Они были сыновьями Ланна Неистового Молота и моими родичами. Я отомщу за всех.
— И как ты собираешься мстить, не убивая дракона?
— Коготь — скряга, — ответил гном. — В Торбардине говорят, что скряга надежно прячет самое для него дорогое. Я знаю, что дорого дракону. Если лишить его этой вещи, он будет чувствовать боль до конца своих дней. Такой срок достаточно долог.
Наш костер вспыхнул ярким пламенем, затем опал, оставив в тени лицо Таррана. Он слегка откинул голову назад, глядя мимо меня туда, где — темнее самой темноты — зиял вход в пещеру. Я не видел лица гнома и не мог понять или догадаться, о чем тот думает. Вскоре он опять посмотрел на меня и, коротко кивнув, сказал хриплым, измученным голосом:
— Спокойной ночи.
Я еще долго сидел, приводя в порядок свое оружие. Связав стрелы на птиц в пучок, я положил вместо них в колчан стрелы со стальными наконечниками. В меня всегда вселяло уверенность ощущение, возникающее, когда держишь в руках оружие — хорошая сталь против врагов и страха. Так было и этой ночью.
Работая, я думал о Реате, о струящемся золоте ее волос, ее загорелых ногах, гладких икрах, розовых и округлых в утреннем свете. Нас разделяла Белая Стремнина, и она подняла руку, чтобы помахать мне на прощание. За все это время пока еще не появился никто другой, на кого она смотрела бы, как на меня.
Вскоре, закончив работу, я растянулся перед костром и сразу же заснул. Я не чувствовал тревоги и спал хорошо, но перед рассветом проснулся в ознобе и на небе, на темном западе, увидел, как яркий хвост падающей звезды прочертил нисходящую дугу, будто серебряная стрела, летящая к земле.
Я положил немного дров в потухающий костер, чтобы согреться, и ждал, когда проснется Тарран. Мне следовало бы увидеть в падающей звезде предупреждение, напоминание о страхе, в котором я не сознавался даже себе, но я этого не сделал. Слишком многих усилий мне стоило притворяться, что я давным-давно преодолел застарелый преступный ужас перед тем, что когда-нибудь моя трусость может стать причиной чьей-нибудь смерти.

Мы покинули внешний мир перед самым восходом солнца, когда поверхность скалы была прохладна на ощупь и покрыта росой. Чтобы добраться до входа, нам пришлось взбираться вверх, и Тарран предоставил мне первому лезть по каменной стене.
— Вряд ли ты захочешь, чтобы перед тобой полз однорукий. Если я упаду, то увлеку за собой и тебя. Иди.
Это имело смысл. Я, крепко цепляясь руками и ногами за скалу, полез вверх. На уступе я достал факел и принялся за работу с кремнем и ударным молотком.
Яркий свет факела озарил уступ, и в его свете я увидел, как поднимается вверх Тарран. В отличие от меня он не подтягивался, а только придерживался рукой, в основном полагаясь на ноги. Когда до него уже можно было дотянуться, гном принял предложенную мной помощь и позволил поднять его на уступ. Он был худ и весил мало. Благополучно совершив подъем, Тарран повернулся спиной к восходящему солнцу и повел меня в глубь горы, к месту его ночных кошмаров.
Дневной свет сопровождал нас дольше, чем я думал, — как маленькая бледная собачка, он бежал за нами по пятам, но вскоре иссяк, только отблески факела мерцали на сырых стенах. Бледный дым плыл перед нами, уносимый каким-то пещерным ветерком. Мы шли по узкому проходу. С каждым ярдом стены смыкались все плотнее, свод понижался, наконец, мне пришлось согнуться, но Тарран прошел легко. Через некоторое время он сделал знак остановиться:
— Прислушайся!
— К чему?
Тарран стоял, не двигаясь, чуть-чуть повернув голову, и его глаза — до этого черные — внезапно сверкнули алым, как глаза волка в ночи, в расширенных зрачках отразился свет факела. У гномов глаза меняются, приспосабливаясь к любому свету.
— Вот, — сказал он. — Слышишь?
Теперь я слышал дыхание, которое не принадлежало ни гному, ни мне.
— Так дышит спящий дракон, — сказал Тарран. — Спит ли он прямо сейчас, я не знаю. Эхо разносит звуки, а потом повторяет себя. — Он внимательно посмотрел на меня, задрав голову: — Ты как?
— Вполне нормально, — несколько холодно ответил я. Гном поднял бровь, как будто в этом было что-то странное:
— Нет никакого закона, парень, запрещающего тебе испытывать страх.
Я ответил, что меня не пугает эхо, и он рассмеялся, коротко и сухо:
— Ну что ж. Пойдем дальше.
Я проверил, плотно ли прикреплен колчан, взвесил в руке меч, длинный лук из тяжелого тиса в чехле, переброшенный за спину, и, повыше подняв факел, последовал за Тарраном вперед по узкому коридору. В течение всего нашего пути шум дыхания дракона поднимался от пола под нашими ногами, стекал с влажного потолка, казалось, откатывался от самих стен.
— Я здесь, я здесь, я здесь… — шептало эхо звуков, которые издавал дракон, сидя глубоко внизу в своем логове.
Если бы я был достаточно мудр, чтобы прислушаться к себе, я бы услышал, как пробуждается глубоко похороненный во мне страх:
— Я здесь, я здесь, я здесь!

Когда мы вышли из узкой шахты, Тарран вновь остановился, а я поднял факел вверх. Перед нами лежала новая тропа, и мы стояли над пустотой столь широкой, что мне было непонятно, где находится другая сторона. Гном бросил камень с края откоса. Мы подождали, пока он ударится о дно. Ждать пришлось долго.
— Пойдем, — сказал Тарран, когда уверился в том, что его намек понят.
Тропа вилась спиралью вниз по краям ямы, и здесь к разносимому эхом дыханию дракона присоединились другие звуки. Слышались тихие голоса, с шелестом поднимающиеся из черноты, как призраки.
Я услышал таинственные слова, произнесенные шепотом давным-давно; чей-то голос простонал в холодных объятиях ужаса, от звука у меня похолодел затылок; охотник за сокровищами говорил о надежде и золоте; кто-то, сто лет назад упавший в прожорливую тьму, кричал.
Внезапно все шепчущие призраки, все древние отголоски затихли, и раздался глухой гулкий рев. В колеблющемся свете факела лицо Таррана над черной бородой казалось бледным как воск. Он вздрогнул, и драгоценные камни на драконьей броши вспыхнули ярким блеском — маленькие частички света во мраке.
— Это Коготь, — пояснил гном, вглядываясь в меня, как будто высматривая признаки страха, которого, по моему утверждению, я не испытывал.
В животе у меня похолодело, и я сказал, что согласен — это Коготь и что лучше бы нам идти дальше. Он осторожно и медленно двинулся вперед, а я последовал за ним.
Проход был достаточно широк, чтобы мы с Тарраном могли идти рядом на безопасном расстоянии от обрыва. Когда мы ступили на тропу, она вела на запад, но наш путь так изгибался, что я вскоре перестал ориентироваться. Факел, зажженный снаружи, сгорел дотла, и угольком я зажег свежий. Когда наполовину догорел третий, Тарран остановился и забрал у меня факел. Он держал его высоко и немного наклонив вперед. Свет струился вниз по каменной стене, как водопад огня, тихой, сияющей золотом рекой, а гном стоял, будто высеченный из камня.
Голоса вновь зашелестели вокруг нас.
— Что это? — спросил я.
Тарран шагнул назад, чтобы я увидел, что лежит впереди. Перед ним тропа обрывалась, и в ней зияла дыра шириной примерно в два человеческих роста. Я ударил ногой по непрочному краю, и в расщелину посыпались камни: щебень — с громким стуком, булыжники — тихо.
— Вернемся назад и найдем другую дорогу, — сказал я.
— Другой дороги нет. — Он прошелся взад-вперед, вглядываясь в темноту, так близко от края, что у меня перехватило дыхание.
Призрачные голоса вздыхали о золоте и серебре, о сокровищах и богатстве:
— Иди вперед… Держись… Мы найдем… Больше, чем ты когда-либо… стоит рискнуть своей жизнью…
Время от времени урчал и вздыхал дракон.
Я поднял факел так высоко, как только мог, и увидел, что здесь, как и везде в пещерах, на стене было множество каменных наростов. За большинство было никак не зацепиться, но один длинный бугор с легкостью мог выдержать наш вес.
— Ты боишься высоты, Тарран Железное Дерево?
Я сказал это в шутку, и он рассмеялся — не сухим коротким смешком, но с неожиданно радостной веселостью, на которую я считал его не способным.
— Хотелось бы мне встретить гнома, который боится.
Я достал из заплечного мешка моток крепкой веревки, завязал скользящую петлю и высоко подбросил. Петля скользнула по бугру и крепко затянулась. Я сделал стремя на конце веревки и спросил у Таррана, не хочет ли он пойти первым. Он передал мне факел, обвязал веревку вокруг запястья, схватил ее и оттолкнулся, слегка наклонившись в сторону расщелины так, чтобы собственный вес направил его к продолжению тропы.
Благополучно приземлившись, гном послал веревку обратно, а я перебросил ему через пропасть факел. Когда свет выровнялся, я собрал заплечный мешок, встал на край расщелины и оттолкнулся. Через мгновение я оказался в самой дальней точке дуги, которую сделала веревка, перенося меня с одного отрезка тропы на другой. На один удар сердца я почти замер в неподвижности над темнотой и пустотой и взглянул вниз, в яму, в черноту. Из-за этой бесконечной пустоты я почувствовал внутри себя такую легкость, как будто, отпустив веревку, мог взлететь высоко-высоко.
Пронзительный гневный крик раздался из бездонных глубин.
От неожиданности я вздрогнул, руки заскользили по веревке, грубая пенька обожгла кожу. К горлу подступила тошнота, но я сдержал себя.
Эхо разносило отголоски драконьего рева, и Тарран закричал, когда дуга моего полета отклонилась.
— Райл!.. Райл!.. Райл!..
Не ощущая веревки в руках, я опять почувствовал, как меня тянет вниз и я падаю, когда гном, отбросив в сторону факел, вытянулся так далеко, как только осмеливался, — дальше, чем следовало бы, — и поймал меня за лямку мешка, пытаясь выправить направление моего движения. Внизу факел превратился в маленькую, падающую звезду, стремительно несущуюся к вечной тьме.
Я повис, но над краем или над пустотой, уже не понимал.
— Отпусти веревку! — прокричал Тарран. — Сейчас же!
Прыгающим эхом взмолилась пещера:
— Пусти сейчас!.. Сейчас!..
Ничего не видя в полной темноте, я доверился гному и отпустил веревку, тотчас сильно ударившись о каменную стену. К горлу подступил комок, колени внезапно ослабели, и я споткнулся, схватившись за плечо Таррана.
— Стой спокойно, мальчик! Сейчас мы оба по твоей милости свалимся с обрыва!
Ужас, который я ощущал, как лед в животе, ядом разлился по всему моему телу, меня шатало. Гном схватил меня за руку, чтобы я не упал, и его хватка была столь сильной, что я почувствовал, как под пальцами Таррана проступают синяки.
— Стой здесь, не двигайся, — сказал он. — Я зажгу огонь.
Дрожа, испытывая тошноту, я схватился за камень, пока гном доставал факел из моего заплечного мешка. Он ударил стальным ножом по каменной стене. Искра вспыхнула и упала. Еще одна. От третьей пакля занялась, и Тарран вознес хвалу своему томскому богу, Реорксу, за благословенный огонь. Он высоко поднял новый факел, и впервые я увидел на его лице хоть какой-то цвет — румянец облегчения.
— С тобой все хорошо?
Холодный пот ручьями стекал по моей шее, по ребрам, как ледяное прикосновение смерти, однако я ответил:
— Да, конечно. — И я был вполне уверен, что выглядел так, как будто все нормально.
Но, как упрек истины, образ падающего факела, падающая звезда, запечатлелся в моем сознании. От моего испуга мы оба чуть не упали вниз. Я мог стать причиной смерти Таррана. Как уже было однажды до этого, когда — от испуга — я не смог натянуть лук, выпустить стрелу и убить вепря, несущегося на моего отца.
Тарран дотронулся до Моей руки, и я напрягся от его прикосновения.
— Теперь можешь расслабиться. Ты опять у стены и стоишь на твердой земле.
Но меня наполнял не страх высоты и не страх падения. Это было хуже, и гном, должно быть, понял это, поскольку в его голосе прозвучали новые нотки. В том, как он старался меня ободрить, мне слышалось сомнение и неуверенность.
— Пойдем, — грубо сказал я, забирая у него факел. Прищурив глаза, он кивнул и тронулся в путь. Я чувствовал — как ощущают приближение бури, — Тарран размышляет, не совершил ли он ошибки, наняв меня. Он ничего не сказал мне, а я был холоден и угрюм — не спрашивал у него ничего и не позволял задавать вопросы. Я не был готов говорить о том страхе, который он подозревал.
А он был здесь, заставляя нас обоих хранить молчание: Тарран двадцать лет учился не кричать во сне, двадцать лет приручал свой страх, чтобы отправиться мстить. Он лучше согласится с тем, что не ошибся, наняв меня. А я десять лет занимался тем, что честно зарабатывал репутацию, за которой мог бы спрятать единственный, ничем не прикрытый страх, который никто не должен был увидеть, — страх перед тем, что из-за моего испуга опять погибнет кто-нибудь, доверившийся мне. Если я сейчас отступлю, то вернусь домой с позором, старики будут называть меня трусом, женщины шушукаться за спиной, а дети будут надо мной смеяться. Я вернусь трусом для Реаты, и она отвернется от меня с жалостью. Мы с Тарраном должны продолжать путь.

Пройдя еще совсем немного, мы сошли с винтообразной тропы. До дна пропасти было далеко — Тарран сказал, что мы не одолели и одной десятой пути вниз, — но здесь извилистая дорога разветвлялась. Слева открылся туннель, который увел нас в маленькую шахту. Пока мы шли, мне опять пришлось нагнуться, голоса из пропасти становились все тише и, наконец, смолкли, однако дыхание Когтя, его давние стоны и крики следовали за нами и все еще сопровождали нас, когда мы вышли из шахты на огромную широкую каменную равнину.
Водный поток в каменном русле протекал через нее, подземный ручей, который, казалось, возникал из самого камня и скрывался в темноте.
— Откуда он появился, Тарран?
Гном пожал плечами:
— Под внешним миром много разных слоев. Вода появляется снизу, так же как и любой быстрый источник на поверхности.
Сталактиты, как каменные сосульки, свисали вниз со свода пещеры, заросли сталагмитов поднимались из пола, некоторые по высоте равнялись деревьям. Сразу за выходом из туннеля в двух местах пары сталагмитов и сталактитов соединялись в колонны высотой от потолка до пола, словно украшения парадного входа. Тарран сказал, что здесь удобно остановиться и отдохнуть, и сообщил, что мы находимся под землей большую часть дня.
— Снаружи, — сказал он, — поднимаются луны.
Мне мучительно захотелось увидеть их, услышать стрекотание сверчков, увидеть яркие звезды на темном-темном небе.

Тарран ел на ходу, расхаживая по широкой пещере без остановок, дотрагиваясь до стен, поглаживая каменные груды, но постоянно возвращаясь назад к колоннам. В горке камней у ручья мы закрепили факел, чтобы он отражался в воде, но даже так света было мало. Я сидел около огонька, наблюдая за Тарраном, но различая только черную тень.
— Я раньше занимался резьбой по камню, — сказал он, проводя рукой по сверкающей колонне. Глядя на гнома, можно было подумать, что он прикасается к живому существу. — С молотом и резцом в руках я мог бы сделать из этого что угодно. — Тихо, почти нежно Тарран прошептал: — Это не волшебство, но так похоже по ощущениям.
Он отвернулся, резко отойдя прочь от того, о чем теперь мог только мечтать.
— Так я познакомился с Цинарой, — сказал гном. — Не только в Торбардине есть хороший камень. Я иногда выезжал из больших городов, путешествовал. Она была маленькой девочкой, когда я впервые увидел ее за трактиром, где она сажала колючие розовые кусты. Я сделал скамейку в саду в подарок к ее свадьбе. — Он замолчал, печально улыбнувшись. — В подарок к ее первой свадьбе. Она собиралась еще раз замуж после того, как осталась вдовой. Но он умер. Но ты, наверное, знаешь об этом больше, чем я, ведь ты родом из Равена. В любом случае, мы с Цинарой — давние друзья. А откуда ты ее знаешь?
Я отклонился от света, набрал пригоршню ледяной воды и хлебнул. Перед тем как проглотить, я подержал воду во рту, согревая ее. Она была холодна, как талый снег, а если глотать слишком быстро, можно вызвать желудочные колики.
В конце концов, я сказал:
— Во второй раз она собиралась замуж за моего отца. Он погиб на охоте. Несчастный случай.
Вокруг нас вздохнуло драконово эхо, и, если Тарран и расслышал в моем ответе что-нибудь кроме голых фактов, он не подал вида.
— Мне жаль, — произнес гном, испытывая неловкость оттого, что коснулся чужого горя.
— Мне тоже.
Тарран отошел от камня и уселся рядом с факелом. Свет мерцал на рукоятях его ножей, отражался в рубиновых глазах броши-дракона на месте его правой руки. Он задумался, пребывая в неуверенности, стоит ли ему что-нибудь говорить. Но он все равно это сказал:
— Чувствуешь себя лучше? — Гном отвел глаза, потом опять посмотрел на меня. — Я имею в виду, чем раньше.
— У меня под ногами опять твердая почва, — откровенно признался я. — Я чувствую себя прекрасно.
Тарран крепко сжал тонкие губы в непреклонную черту и погрузился в размышления. С тихим журчанием ледяная вода в каменном канале струилась вокруг скал.
— Ты ведь не боишься высоты, Райл?
— Не больше, чем ты. — И это было правдой. Я принужденно рассмеялся, — Но я боялся, что мне не удастся достаточно быстро отрастить крылья.
Факел плевался угольками. Крошечные частички света перелетали через ручей и падали во вздыхающую тьму. Тарран сосредоточенно смотрел на меня, ни разу не моргнув, не отводя своих черных глаз.
— Райл, послушай…
Эхом разносилось дыхание дракона, как морские волны, бьющиеся о берег. Тарран протянул руку и дотронулся до моей груди. У него был теперь странный и мрачный вид, как у того, кому открыто будущее, — как будто он мог узнать все тайны моего сердца, просто дотронувшись до него. Я хотел отодвинуться, но остался на месте, боясь показаться испуганным.
— Говорят, что ты не знаешь страха, Райл Мечник. Но вряд ли это так — не бывает людей, которым неведом страх. Прислушайся к себе, Райл, найди то, чего ты боишься больше всего, твой самый жуткий страх. Слушай!
Он встал, запрокинув голову, его глаза были черны, как пропасть, из-за расширившихся, приспособившись к темноте, зрачков.
— Коготь кормится ночью, в лесу, куда никто не ходит. Если нам повезет, и мы будем очень осторожны, мы его не встретим. Я отомщу, и мы уберемся отсюда с карманами и мешками, набитыми таким количеством сокровищ, что будем жить как короли. Но если удача от нас отвернется, если мы только попадемся на глаза Когтю, он, поглядев на тебя, сразу увидит самый худший твой страх, тот ужас, который способен лишить тебя сил. Он использует этот страх и убьет тебя им, как будто это меч, которым можно разрубить на части.
Факел начал гаснуть, брызгая искрами в темноту. Горящие частички света описывали в воздухе дуги, затем наступила темнота. Короткий уголек не мог ей долго сопротивляться.
— Первым Коготь заметил меня, — прошептал Тарран. — Он бросился ко мне, ранил и оставил истекать кровью между собой и моими друзьями. — Слова гнома падали, как тяжелые камни, одно за другим, и я чувствовал их тяжесть на своей груди, как курган, слишком рано возведенный надо мной. — Коготь использовал меня как приманку, и они на нее попались. Сначала Ярден… затем другие… Я не мог ничего поделать, чтобы положить этому конец. Между драконом и ними… я был беспомощен.
Даже в темноте людям не следует говорить о таком кошмаре. Я сказал:
— Хватит, Тарран. Я не хочу этого слышать.
Я говорил грубо, как трусу, раскрывающему свой самый малодушный поступок. У меня не было права так говорить, и я раскаялся, потому что после моих слов воцарилось молчание. Но я не мог извиниться, хотя знал, что должен это сделать. Разговор о самых сильных страхах был подобен еще одной трещине в прохудившейся плотине.
— Райл, это нормально — испытывать страх. Особенно здесь.
Я закрыл глаза, сохраняя равнодушное молчание.
— Ну что ж. Я ничего больше не скажу, кроме того, что если ты не знаешь своего самого худшего страха, тебе стоит выяснить это за ночь. Вряд ли ты хочешь, чтобы его тебе показал Коготь.
Я не ответил гному и не произнес ни слова за остаток ночи. Наутро Тарран спросил, хорошо ли мне спалось, и я ответил, что да. Он покачал головой, глядя на меня, как на упрямого глупца. Один раз, думая, что я не смотрю, гном бросил взгляд назад в сторону туннеля, ведущего к пропасти и винтовой тропе, но не предложил вернуться назад. Он зашел слишком, далеко. И я тоже.

Мы шли целый день через вереницы больших и малых залов, узких и широких пещер, и Тарран Железное Дерево вспоминал свое первое путешествие.
— Я вошел этим путем, им же и вышел. — Он горько улыбнулся. — Но дорога назад заняла намного больше времени.
Когда он шел назад, у него еще была правая рука. Она свисала плетью, кое-где кожа была ободрана так, что обнажились мышцы, а в двух местах мясо было сорвано до кости. Гном рассказал мне об этом и добавил, что никому не следует видеть свои внутренности. Он перевязал раны и сделал все возможное, чтобы содержать их в чистоте, но рука уже загноилась к тому времени, когда гном выбрался наружу и был найден. И то, что ему суждено остаться одноруким до конца своих дней, он понял раньше, чем ему об этом сказали.
Я шел прямо за Тарраном, и он ни разу не повернул не туда, ни разу не остановился дольше, чем на мгновение, выбирая правильное направление. Я отмечал, сколько прошло времени, считая факелы, так что, когда мы подошли к узкому туннелю, похожему на тот, который вел от винтовой дороги вдоль пропасти, прошел целый день. Этот туннель был намного длиннее первого, но такой же низкий. Когда мы вышли из него на широкий уступ, подобный галерее, окружающей главный королевский зал, мышцы спины и плеч у меня ломило из-за того, что приходилось постоянно нагибаться.
Здесь все пропахло драконом, сухим пыльным запахом рептилии, запахом извечной древности. Дыхание Таррана стало неровным и порывистым, как будто он сдерживал тошноту. Я посмотрел вверх, на светлую дыру в потолке. Серебряная и красная луны плыли по небу вместе, и их свет струился через отверстие. В лунном сиянии я увидел разбросанные по каменной галерее кости: огромные грудные клетки коров и лошадей, поменьше — кости оленей и лосей, череп медведя и еще, видимо, скелет минотавра — рогатый череп был больше, чем у любого быка, какого только можно встретить. Высохшая кровь окрасила уступ в цвет ржавчины, полосами стекая через край по стенам зала внизу. Сюда приносил Коготь свою ночную добычу. Здесь, на этом широком уступе дракон обедал. Под нами — на расстоянии почти в шестьдесят футов — находилось ложе чудовища, пустое, как и предполагал Тарран. Коготь охотился по ночам. Сверху — настолько высоко, что мне пришлось вытягивать шею, чтобы разглядеть, — зияла дыра, служившая ему выходом и входом.
— Это путь вниз, — едва слышно сказал гном. Он показал налево, и я, подняв факел, увидел в стене выемки, похожие на ступени. — Не очень удобная лестница. На некоторых ступенях придется делать шаг шире, чем на других. Но спуститься можно.
— Кто их построил?
— Коготь. Драконы, когда им это требуется, могут соединять дыхание и слюну так, что получается кислота. Тебе ведь это известно?
Но я раньше об этом не знал.
— Зачем ему здесь ступени?
— Узнаешь.
Больше Тарран ничего не сказал, всецело погрузившись в себя, так же как при нашей первой встрече в увитой розами беседке Цинары. Я натянул лук и перебросил его через плечо, убедился, что стрелы вынимаются легко, и обнажил меч. Это хорошее, прочное оружие всегда вселяло в меня бодрость. Но не на этот раз. Мои волосы поднялись дыбом, встопорщившись, как иголки, на руках и шее, когда я вошел вслед за Тарраном в логово дракона.

Я думал, что увидел безглазые черепа, разбросанные по полу, раньше Таррана. Может, это и так, но он знал, что они там есть.
Их было четыре — голые кости, принадлежавшие, судя по их размерам, гномам. Недоступные солнцу, ветру и дождю черепа так и не побелели — коричневые, старые, блестящие, с зияющим оскалом и широко раскрытыми глазницами. Один из черепов был прямо посередине расколот пополам, а три целых покрыты похожими на темное кружево трещинами.
— Роусон, — сказал Тарран, показывая на один из трех целых черепов. — А вот Вульф. А здесь Оран.
Он подошел и опустился на колени перед разбитым черепом, две части которого лежали в отдалении от остальных. Я поднял факел, а гном опустился на колени в самой середине темного пятна на полу, широкой растекшейся полосы цвета ржавчины. Здесь он лежал, истекая кровью, и умолял своих родичей бежать. Они этого не сделали. Один за другим они бросали дракону вызов из-за него, каждый раз попадаясь на приманку, пока все не погибли, а Тарран остался один в луже собственной крови среди покалеченных тел своих родичей. Их предсмертные крики снились ему в ночных кошмарах все двадцать лет.
Гном прикоснулся к разбитому черепу с такой нежностью, как будто это была живая плоть — осколки костей принадлежали его брату, а темное пятно на полу было их общей кровью.
— Их убили слишком жестоким способом, — сказал Тарран. Он поднялся на ноги и встал рядом со мной. — Злобным, жестоким способом.
Произнося эти слова, он не смотрел ни на кровавую отметку, ни на меня, проверяя, насколько легко ножи выходят из ножен. Удостоверившись, что при необходимости любой можно быстро выхватить, гном обнажил нож с рукоятью из драгоценных камней и оставил в руках:
— Ты готов, Райл?
Я ответил утвердительно, хотя во рту у меня пересохло.
— Потуши факел.
Я, желая сохранить как можно больше света, медлил.
— Давай же туши.
Я погасил огонь, и, когда мое зрение привыкло к темноте, оказалось, что здесь светлее, чем я предполагал. Через огромное отверстие в потолке косым столбом молочного цвета струился вниз звездный и лунный свет. И теперь, когда свет распределялся ровно, я увидел не только кровь и побуревшие черепа злосчастных родичей Таррана, но и сокровища дракона. Груда золота, серебра и драгоценных камней сверкала в полумраке подземелья, как гора залитых лунным светом радуг.
— Это прекрасный клад, — тихо сказал Тарран. — Неограненные самоцветы с Картайских гор, золотые ожерелья из Истара, кольца из Палантаса… чаши и блюда из башен магов, из рыцарских замков, со столов эльфийских владык Сильваноста. Вон тот меч, — указал он на источенный ржавчиной, затупленный временем клинок, эфес которого, украшенный крупным рубином, был явно выкован для маленькой руки, — принадлежал эльфийской королеве. Говорят, что она сама его отковала. Это было так давно, что сейчас ее имя почти забылось. Все это Коготь украл, чтобы скрыть от посторонних глаз одну-единственную вещь, которая ему дороже всех остальных.
Молитвенным шепотом я спросил:
— Что может быть для него дороже этих сокровищ?
— Я ее видел, — уклончиво ответил гном. Теперь, казалось, он грезит наяву. — Когда я лежал в качестве приманки, я увидел, что хранит дракон, что он пытается спрятать при каждом повороте, каждом взмахе крыльев.
Мы обошли кровавое пятно, обошли черепа. Тарран в лунном свете был белым, как привидение. Мы прошли мимо груды неограненных топазов, похожих на замерзший огонь, и в тени груды сокровищ нашли еще один череп. Это был череп дракона, и он заставил поблекнуть все остальные сокровища, которые хранил Коготь.
Череп был длиной с меня и еще половину меня, как и остальные, бурого цвета. Его зубы были позолочены, в глазницы, украшенные серебром, вставлены рубины размером с два моих кулака. Семь костяных позвонков, начало драконьего хребта, были обшиты серебром и обвешаны сетями из нитей тонкого золота, на которых покачивались бриллианты и голубые-преголубые сапфиры.
Я дотронулся до одной из сетей, и драгоценности тихо зазвенели, соприкоснувшись друг с другом.
— Тарран, что это?
Гном с тихим стоном вздохнул:
— То, что скряга хочет сохранить в тайне. Кто после горы безделушек посмотрит на это, а?
Этот череп, убранный золотом, серебром и драгоценностями, был сокровищем Когтя. Тарран это знал. Когда его родичи умирали, погибая один за другим, месть гнома уже обрела форму за сверкающей массой награбленного сокровища.
Теперь Тарран потянулся, будто пытаясь дотянуться до черепа, но его рука упала, едва поднявшись.
— Поэтому Коготь построил ступени в своем логове, — сказал он. — Для того чтобы сделать такие украшения, понадобился ювелир, и даже не один. Это работа гномов. Давным-давно Коготь заключил сделку с кем-то из Торбардина.
Гном поднял длинный нож, рассматривая его, как будто раньше никогда не видел. Он поворачивал его и так и эдак — драгоценные камни и сталь сверкали в лунном свете, — затем неожиданно схватил нож за лезвие, превратив рукоять в сияющий молот, и со стоном, вырвавшимся из самых глубин души, ударил по драконьему черепу.
Под первым мстительным ударом изукрашенный серебром хребет отвалился от костяного гребня и разбился вдребезги у моих ног. Золотая сеть, увешенная сапфирами и бриллиантами, с шумом сорвалась и загремела по полу. Я потянулся к ней, но Тарран обернулся ко мне, и его глаза горели темным огнем.
— Не раньше, чем я сотру в порошок проклятый череп.
Он разбил еще один позвонок из гребня и прокричал проклятие. Это был вопль долгожданного освобождения от старой-престарой боли. Гном выломал рубиновый глаз из одной глазницы, и теперь его проклятия звучали, как крики кровожадного солдата, грабящего замок врага.
Это была не моя месть; не мне было заниматься уничтожением. Я отступил назад, в полосу лунного света, напряженный и собранный, делая то дело, для которого я был нанят, — охранять, пока вершится месть. Следя за огромным отверстием вверху, я прошел мимо кучи сокровищ в центр логова, держась подальше от черепов родичей Таррана, подальше от старых кровавых отметин на каменном полу.
Гном выбил у драконьего черепа зуб. Теперь его проклятия звучали как рыдания. Я не повернулся, чтобы посмотреть на него. Месть — личное дело каждого, и, если кто-то хочет плакать, лучше оставить его наедине с самим собой.
Я обошел логово по кругу, глядя на небо, и внезапно споткнулся обо что-то. Меня передернуло от отвращения при мысли, что это древние кости какого-нибудь незадачливого мертвеца, но, опустив взгляд, я увидел, что это не так. В полутьме я не мог разобрать, что это, и ногой вытолкал предмет в центр логова под свет двух лун. Это был осколок старой кожистой яичной скорлупы. Когда-то в этом логове жила драконица. Меня внезапно пробрал озноб, и я повернулся к Таррану, выбивавшему еще один зуб из черепа, который золотых дел мастер из Торбардина украсил драгоценными камнями и золотом, как королеву.
Ветер снаружи жалобно простонал, предвещая несчастье. От этого звука дрожь пробрала меня до костей, но Тарран, казалось, его не заметил — он, наконец, выбил этот зуб. Свист ветра стал пронзительнее. Волосы у меня на затылке и на руках поднялись дыбом.
— Тарран!
Тень, огромное черное пятно, скользнула по полу, и на фоне отверстия я увидел дракона. Он только что сложил широкие черные крылья, его медно-красное тело излучало слабый свет, длинная, светящаяся полоса красного на темном фоне, яркая звезда, спустившаяся с небес и бегущая между лун.
— Тарран!
Логово наполнилось густым запахом крови — с шумом трескающихся костей на каменный уступ упали две туши, коровы и лося. Ужин, Я схватил Таррана за руку, оттаскивая от черепа.
— Пойдем! Не стоит из-за этого умирать!
Дико взглянув на меня, гном рванулся прочь, но у него была всего одна рука, за которую я крепко держал его. Он ничего не мог поделать, кроме как пойти туда, куда я его тащил.
Я не оттащил Таррана далеко, только за украшенный драгоценностями череп, и там рухнул на колени, увлекая его за собой, так что между нами и Когтем оказалась его бесценная реликвия. Чтобы гном не кричал и не сопротивлялся, я перехватил его, зажав рукой рот и нос. Поя моей рукой он не мог дышать, так что ему пришлось успокоиться. Удостоверившись, что у Таррана прошел приступ ярости, я отпустил его, указал вверх, затем приложил палец к губам в знак молчания. Я мог только надеяться, что у Когтя не такой острый слух, чтобы почувствовать, как бьется мое сердце.
Мы слышали, как чудовище ест — звуки разрываемой плоти и хруст ломающихся костей, слышали, как медно-красный дракон жадно лакает льющуюся кровь, пока она не успела стечь с уступа. Я закрыл лицо руками, спасаясь от зловония и пытаясь сдержать рвоту.
Пока Коготь с урчанием ел, как обжора на пиру, Тарран подвинулся ближе и жестами сообщил мне, что, как только дракон насытится, он отправится утолять жажду. Я приготовился ждать. Пальцы рук так сильно дрожали, что мне пришлось сжать их в кулаки, сопротивляясь страху.
Во внезапно наступившей тишине я услышал, как капает переливающаяся через край уступа кровь. А затем Коготь, насытившись, поднялся на массивных задних лапах, громогласно выражая свое удовольствие, — лунный свет пробежал по окровавленным клыкам и когтям с застрявшими в них клочками мяса, очертил гребень на шее чудовища, выделяя каждый позвонок, играя на медных чешуйках. Дракон широко раскинул темные кожистые крылья, затем неожиданно резко опустил их, устремившись вверх. Поднятый ветер разнес отвратительный запах его объедков, крови, костей и непереваренного содержимого желудков животных.
Тарран и я выбрались из-за драконьего черепа и побежали к залитым кровью ступеням, к выходу. Мы стрелой промчались мимо сваленных в груду драгоценностей, как будто они были не более достойны взгляда, чем отбросы в мусорной яме.
Коготь, вероятно, что-то заметил, делая круг над логовом, — может, звездный свет сверкнул на моем мече, может, лунный свет внезапно засиял на длинном ноже Таррана, может, наши тени мелькнули там, где ничего не должно было быть, — и пронзительно закричал, повернувшись к ложу и заслоняя собой свет.
Кислота полилась дождем, зашипела на камнях. Драгоценности — золотые кольца и ожерелья, серебряный кубок, ржавый клинок меча эльфийской королевы начали плавиться. Одна капля кислоты попала на мой меч. Я успел только вовремя отбросить его, спасая руку. Коготь опять вскрикнул, и на сей раз я услышал не бессмысленный звериный рев, но одно яростное слово:
— Вор!
Этот звук прогремел по всей пещере, отозвавшись эхом в моих костях, пока я прилаживал стрелу к тетиве неловкими, дрожащими пальцами. И тут дракон увидел, чем мы в действительности занимались.
Бросившись к Таррану, он взвыл:
— Осквернитель!
Все мои тщательно отработанные рефлексы вступили в действие. Я уподобился сосуду, вместилищу холодного расчета. Я повернулся, натянув тетиву, выпустил стрелу со стальным наконечником и промахнулся. Стрела вонзилась на расстоянии ладони от глаза дракона и вошла под чешуйчатую пластинку. Изрыгая проклятия, Тарран вслед за моей стрелой метнул длинный нож, его клинок вонзился в незащищенное место под правым глазом твари. Тарран бросил еще один нож с криком:
— Я ослеплю тебя, ублюдок!
Одновременно я выпустил стрелу.
Но нашей мишени уже не было — взмахнув кожистыми крыльями, Коготь взмыл вверх, к отверстию в потолке.
Дракон исчез, а я не дрогнул в самый ответственный момент! Во весь голос я вознес хвалу всем богам, какие только меня слышали.
— Рановато благодарить, — сказал Тарран. — Ему нужен простор для следующего нападения. Бежим!
Его предупреждение пришпорило меня. Забыв о благодарности и обо всем, что напрямую не касалось выживания, мы помчались к лестнице, с трудом огибая выжженные кислотой ямы, все еще шипевшие по краям. Но внутри меня ликующий голос со смехом праздновал победу: я не дрогнул, не оцепенел от страха!
В логове потемнело, когда дракон заслонил нам лунный свет. До лестницы оставалось совсем немного.
Вдруг оказалось, что это уже не мы бежим, а я один карабкаюсь по первым ступеням. Тарран поскользнулся в луже крови, зашатался и упал, когда чудовище снова ринулось вниз.
Я повернулся, натянул лук и послал стальноголовую стрелу прямо в открытую пасть твари. В то же мгновение Тарран поднялся на коленях — теперь он ревел от боли, сыпал проклятиями от беспомощности — и метнул длинный нож с украшенной рукоятью, пронзив язык зверя.
Из пасти Когтя потекла кровь, он пронзительно закричал от ярости и боли и взмыл вверх, вновь за пределы логова. Тарран попытался встать, но опять упал. Он сломал лодыжку.
— Беги, — простонал гном. Его лицо в лунном свете светилось белым, ужас проложил на нем глубокие морщины, глаза блестели, как отполированный черный янтарь. — Все, Райл. Беги!
Я не собирался этого делать и сделал шаг в сторону Таррана — на одну окровавленную ступеньку ниже, затем остановился. Пот, холодный, как страх, струился ручьями по моей спине.
Что-то прикоснулось ко мне. Не как рука к плечу, не ветерок, пронесшийся мимо, — нет, это было что-то другое. Мысль дракона. Он сидел на краю отверстия в крыше своего логова и глядел вниз, как огромный, нахохлившийся гриф.
Коготь взмахнул крыльями, и сильный порыв ветра отбросил меня на каменную стену, прижав к ней зловонными объятиями. Дракон взглянул на меня — беспомощное существо, жалкого воришку, пришедшего набить карманы, двуногое ничтожество. Он смотрел, пронзая меня холодным, жестким и острым взглядом, проникая туда, где находится сердце и все, что я знаю, помню, на что надеюсь и чего боюсь. В эти мгновения я чувствовал себя более голым, чем старые бурые кости, разбросанные по драконьему логову, а чудовище нависало над краем отверстия, и лунный свет пробивался сквозь его когти и зубы.
— Разве ты не собираешься помочь своему другу, Райл?
Тарран застонал. Мы оба поняли — он опять служил наживкой.
— Ты боишься? Ты боишься, что не будешь достаточно быстр? Или достаточно храбр? Ты застыл на месте, Райл Мечник?
Я содрогнулся от страха, в котором он меня обвинял; руки задрожали, так что стрела, которую я собирался пустить, застучала по луку.
— Покажи свою храбрость, сделай то, чего ты не смог сделать, чтобы спасти своего отца. — Коготь засмеялся, соединив два кошмара в один. — Беги к гному, Райл Мечник, — я начинаю отсчет.
— Райл! Нет! — закричал Тарран. — Нет! Я попытался вновь приложить стрелу к тетиве и порезал руку о стальной наконечник так, что ручьем хлынула кровь. Я выпустил одну стрелу в рот чудовища, другой ранил его около глаза. Дракону было больно, но он отнюдь не умирал — мои жалкие стрелы не могли причинить ему вред.
Голосом холодным, как зима, Коготь прошипел:
— У мужчины не больше храбрости, чем у мальчишки, не так ли? Вепрь убил твоего отца, пока ты трясся от страха, Райл Мечник. Ничего не меняется, несмотря на то, что прошло столько лет.
В сверкающих глазах Таррана, в побледневших и заострившихся чертах его лица я прочитал внезапное понимание и стремительно последовавшее за ним отчаяние.
Дракон рассмеялся, проникнув в души нас обоих.
— Тарран Железное Дерево! Старый приятель! Как ты думаешь, свою последнюю трусость он тоже назовет несчастным случаем на охоте?
Гном встал на одно колено, стараясь опираться только на здоровую ногу, и пополз, опираясь на локоть и колено, опять на локоть и колено — мучительно продвигаясь вперед. Но, не проползя и ярда, Тарран упал.
У этого дракона была холодная кошачья душа — ему нравилось играть со своей жертвой. Смеясь, он расправил крылья, подняв ветер. Вонь его пиршества заполнила воздух затхлым запахом смерти. Тени легко и быстро запорхали по всему логову, и драконья магия — или ужас моей вины — преобразила каждое темное пятно в призрак моего отца. Все кости, которыми был усыпан уступ, принадлежали ему, кровь, окрасившая логово, принадлежала ему, даже всхлипы и стоны Таррана, пытавшегося добраться до лестницы, принадлежали ему.
По моему лицу что-то текло. Может быть, это был пот, может быть, слезы, хотя мне казалось, что это кровь. Это должно было случиться опять. Как умер мой отец, так умрет и Тарран, убитый моим страхом. Или, как родичи Таррана, убит буду я, попавшись на приманку, предложенную драконом, — возможность спасти жизнь Таррана.
— Ты ни на что не годен, Райл. Ты всегда таким был. — Теперь голос Когтя был гулок, как у призрака. — Ни на что не годен, бесполезен. Даже если бы ты вовремя увидел вепря, ничего бы не изменилось. Ничтожная стрела из твоего лука не смогла бы его остановить. Ты ни на что не годен!
Совершенно. Был не годен тогда, не годен сейчас. И мои жалкие стрелы с отполированными стальными наконечниками не причинят вреда Когтю, но он может схватить Таррана и бросить его вниз, так что тот разобьется насмерть прежде, чем я смогу что-то сделать. Победить в этой жестокой игре было невозможно. Так же как и пятнадцать лет назад, нельзя было остановить вепря.
Страх внезапно покинул меня. Тени опять стали тенями, призраки отступили. Пришло прощение, болезненное, молниеносное и окончательное.
Я обернулся, чтобы сменить руку. Коготь перестал смеяться, в тишине раздавалось только тяжелое дыхание Таррана. Я заметил верную, надежную цель — мертвую точку на драконьем черепе, сверкающем в своем драгоценном уборе, — и быстро поймал край незащищенной мысли дракона: «Пламя!»
Так звали его подругу, медно-красную драконицу, сверкавшую, как яркий огонь, как вспышка, как ослепительное сияние, а в свете двух лун — как мерцающий золотой огонь. И если цель верна, моя стрела, ударив в хрупкие останки, превратит их в груду драгоценностей и осколков костей. И я, и Коготь понимали это.
— Тарран! — сказал я отрывисто, как воин, выкрикивающий приказ. — Иди сюда.
Гном опять пополз, опираясь на локоть и колено, казалось, прошла целая вечность, прежде чем он достиг первой ступеньки. Коготь заворчал. Капли густой кислоты с шипением упали на дно логова. Но это была пустая угроза, бессмысленный поступок. Если только капля разъедающей слюны брызнет рядом с Тарраном, я пущу стрелу. Коготь понимал это, и это понимание сковывало его прочнее, чем железные кандалы, когда он наблюдал за мучительным подъемом гнома. Тарран преодолевал зараз одну мокрую от крови ступеньку, опираясь рукой, подтягивая одну ногу; пот стекал с него ручьями, как с человека, попавшего под ураганный ливень.
Когда гном прополз мимо меня по лестнице, я уже не мог его видеть — только слышал. Шаг за шагом я поднимался вслед за ним, не отрывая взгляда от черепа драконицы, эти причудливо убранные останки служили мне ориентиром, смыкаясь вокруг цели моей стрелы. Тарран взобрался на выступ, круговую галерею, забрызганную запекшейся кровью, усыпанную костями и требухой. Он попал в тень от прохода. По его жалобному стону я понял, что дальше без посторонней помощи ему не двинуться.
Коготь тоже это понял и повернул длинную шею в сторону галереи и темного прохода, где лежал Тарран.
Едва чудовище рассмеялось, я выпустил стрелу, с тихим свистом послав ее через логово. Лунный свет сверкнул на стальном наконечнике. Убранный сокровищами череп, останки его возлюбленной по имени Пламя, разбился вдребезги, как кусок льда, брызнув осколками.
Коготь пронзительно закричал, и крик его походил на предсмертный, а я наклонился и поднял Таррана на руки. Гном издал только один-единственный звук — стон человека, пробудившегося от кошмаров. Или, может быть, это стонал я.
Никто не гнался за нами по пещерным туннелям, но тоскливый рев Когтя, которому отомстил гном Тарран, преследовал всю дорогу.

Мы вернулись в Равен в конце лета. Не так-то просто было выбраться из пещер, но, даже оказавшись снаружи, я не бросил Таррана в одиночестве. Я заботливо ухаживал за ним, как за родным, и однажды он сказал, что должен меня вознаградить, раз уж из драконьего клада мы не взяли и мельчайшей безделушки. Гном предложил, что было бы неплохо, если бы я подождал, пока мы не доберемся до Торбардина, поскольку среди горного народа он не считался бедняком. Но я отказался отправиться с ним туда, хотя признался, что интересно было бы поглядеть на такую диковинку: семь великих городов под горой. Я сказал, что буду заботиться о нем, пока не поставлю его на ноги.
— К тому же мне надо домой, — сказал я. — Назад в Равен.
Тарран улыбнулся своей тонкой улыбкой и сказал, что намеревается пойти вместе со мной, чтобы повидать свою старую приятельницу Цинару. В тот же день, только чуть позже, он поинтересовался, как я думаю, узнает ли меня при встрече дочка паромщика.
— Почему нет? — спросил я удивленно и рассмеялся.
— Ты не тот мальчик, каким ушел оттуда, Райл. Посмотри на себя при случае.
Я так и сделал, заглянув однажды утром, когда туман только еще поднимался, в тихий пруд, и не заметил никаких изменений. Может, чуть осунулось лицо, но в остальном я выглядел так же, как раньше.
Но все-таки Тарран был прав в том, что я уже не тот. Когда мы подошли к Белой Стремнине, лодкой управляла Реата. Серьезно поздоровавшись с Тарраном, она вся расцвела, увидев меня, и тихо спросила, все ли со мной хорошо. Так же тихо я ответил, что да. Она улыбнулась, ее волосы в свете заката отливали золотом. Она поняла правду, едва увидев ее, и поверила мне.
Вскоре мы сыграли свадьбу в розовой беседке. Тарран был моим шафером, а Цинара — подружкой невесты. Не было драгоценностей, которые бы сделали мою невесту еще прекраснее, только тонкая золотая ленточка на ее пальце. И не было видно того призрака, который мог бы встать между нами.

Мики Зукер Райхерт 
ЧЕСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО 

Лучи весеннего солнца проникали сквозь пелену облаков, наводя глянец на соляные пустоши. Копыта гнедого мерина, на котором ехал Мерканиин, с каждым шагом все глубже тонули в песке, а в колесах фургона, который он тянул, застревали чуть ли не все встречные сорняки. До этого взятая внаем легкая повозка трижды переворачивалась, но после того как рыцарь переложил доспехи и припасы на дно фургона как балласт, ехать стало проще. Однако Мерканиин продолжал сомневаться, следует ли тащить труп дракона — разумеется, после того, как тот будет убит, — в деревню, которую чудовище держало в страхе.
Ветер хлестал по открытой равнине, в неистовом танце раздувая рубаху и плащ Мерканиина, сорвал его капюшон, спутав густую гриву темных волос. Рыцарь прищурился, одной рукой прикрывая карие глаза от летящего песка, а другой придерживая в упоре копье. Ветер нещадно дул в уши, но боль только подстегивала решимость Мерканиина.
Многие жители деревни утверждали, что дракон ни разу не причинил вреда ни мужчине, ни женщине, только унес у пастухов несколько коров и овец. Один торговец обвинил его в смерти своего шурина, тело которого нашли в реке, хотя старый бондарь объяснял эту смерть тем, что тот просто утонул, напившись до потери сознания. Но вот что тварь закусила пропавшим ребенком швеи, сомневался мало кто, хотя сама женщина ни слова не могла произнести от горя. Одни говорили, что размером дракон с дюжину людей; другие утверждали, что его тень накрывает целую деревню и все окрестные поля. Одни видели, как он извергает огонь, а другие — как на согретых солнцем камнях после него остаются сосульки. И лишь в одном не было расхождений: все, кто видел чудовище, в один голос твердили, что оно белее молока. А Мерканиин знал, что все белые драконы — злые.
Зло. Мерканиину не надо было ничего больше слышать, чтобы сломя голову ринуться в битву. Год назад, когда его младший брат получил долгожданный титул Лорда-Рыцаря, честь и слава превратились для Мерканиина в навязчивую идею. Ни один героический поступок не казался ему достаточно великим, никакое количество добрых дел не могло утолить его жажду. Так или иначе, он дал обет стать самым знаменитым, самым отважным рыцарем в истории Соламнии и намеревался до конца и во всем быть верным своей клятве и посвятить свою жизнью служению своей чести. В эту деревню Мерканиина привел слух о драконе, так же как рассказы об убийцах, оборотнях и злых магах приводили его во многие другие деревни. Их было так много, что он забыл их названия и бесчисленные несчастья, которые ему удалось предотвратить или последствия которых получилось исправить.
Восточные предгорья, где, по словам свидетелей, находилось логово дракона, были видны из деревни, но в первый день пути Мерканиин, казалось, совсем не продвинулся вперед. На второй и третий день предгорья вроде бы приблизились; но ощущение было обманчиво. Только сейчас, когда четвертый день клонился к вечеру, его мерин наконец добралась до подножия первого, поросшего травой холма. Но едва гнедой опустил морду, чтобы пощипать травку, Мерканиин натянул поводья, и конь вскинул голову, насторожив уши и недовольно фыркая. Скоро у него будет время спокойно побродить и попастись. Сначала рыцарю надо обнаружить драконье логово, и лучше было сделать это до того, как чудовище обнаружит его.
Отцепив фургон, Мерканиин объехал вокруг подножия холма, который оказался меньше, чем он предполагал, — островок на безбрежной песчаной равнине, питаемый родником, который вился в сторону полосы океана, вечно темнеющей на горизонте.
Один из самых отважных деревенских жителей нашел по реву дракона его логово, которое располагалось в самой середине холмов, защищавших его со всех сторон от посторонних взглядов и от непогоды. Человек даже заглянул в непроницаемый мрак главного и запасного хода, хотя на этом его мужество иссякло. Мерканиин принял во внимание проведенную разведку. Шпионить, как обычные разбойники, было ниже его достоинства. На долю таких рыцарей, как он, выпадали дела, требовавшие больше отваги; они преодолевали опасности, перед которыми простолюдины отступали.
Вдалеке на дереве какая-то птичка выводила песню, которая эхом отражалась в холмах. Счастливая трель не сулила никакой опасности, вызывая у Мерканиина мысль, что дракона либо нет, либо он спит в глубине своей пещеры. Птичья песня вызвала и Другие воспоминания, которые рыцарь некогда решительно задвинул в дальний уголок своей памяти и попытался подавить, совершая опасные подвиги во имя добродетели, милосердия и доброты. Лицо его жены, Дамирнии, предстало перед мысленным взором Мерканиина: ее всегда взъерошенные рыжеватые волосы, слишком худое тело, большие карие глаза, полные любви ко всем слабым и беспомощным существам. Хотя она была далека от совершенства, зная преданность Дамирнии больным или раненым животным, он предполагал, что она сможет понять его собственную неколебимую преданность рыцарскому Ордену и обету: «Моя честь — моя жизнь». Но, как оказалось, он заблуждался.
Мерканиин скривился, намеренно перекрывая образ Дамирнии лицами всех женщин, когда-либо виденных или встреченных им. Он опять загнал воспоминание в дальний угол, но ее последние слова до сих пор преследовали его. Нежный голос Дамирнии звучал как живой: «Если твоя честь — это действительно твоя жизнь, Мерканиин, то это все, что когда-либо у тебя будет».
«Все, что у тебя когда-либо будет… — Мерканиин спешился, сняв одно за другим уздечку, седло и копье и положив их в фургон. — Это все, чего я когда-либо хотел», — подумал он.
Рыцарь пытался убедить себя, что это и в самом деле так, но время развенчало самообман, и тогда стало проще не думать об этом, чем мириться с жестокой реальностью. С того летнего дня, почти год назад, когда неистовая страсть к чести заставила его уложить оружие и доспехи, покинуть жену и дом, даже не бросив назад прощального взгляда, Мерканиин постоянно ощущал еще одну потребность, которая представлялась ему неутолимой. Он не мог четко определить эту потребность, только знал, что она заставляла его странствовать и сражаться тогда, когда уже давным-давно забылись детские поиски совершенства, заставляла заглядывать за каждую следующую гору. Рыцарь отвлекался на какие-то бои, представлявшиеся посланными свыше, но они никогда не утоляли жажду в том, к чему он стремился, но не мог назвать.
Мерин вновь склонил голову, чтобы попастись, и Мерканиин заставил себя вернуться в настоящее. Животное далеко не забредет, ведь пища и еда так близко, а вокруг только соленые равнины. Он сосредоточился на размышлениях о драконе, довольный тем, что от остальных мыслей можно опять отмахнуться, загнав обратно в их темницу, где они не смогут судить его. Рыцарь знал, что у него есть задача, которую необходимо выполнить, невинные, которых надо защитить от зла, путь чести, по которому надо следовать со всей самоотдачей, понятной лишь немногим.
«Все эти люди, довольные тем, что изо дня в день занимаются в поте лица пустыми делишками, пока остальные сражаются в битвах, никогда не смогут понять ту самоотверженность, с которой Соламнийские Рыцари следуют путем справедливости и добродетели до — как могут некоторые сказать — их крайнего предела. Немногим хватало мужества найти в себе для этого силы. И, как всему непонятному, рыцарям всегда будут поклоняться одни, а другие их всегда будут бояться и осыпать бранью» — так считал Мерканиин, но привычная банальность звучала фальшиво.
Ради рыцарства он отказался от своей единственной настоящей любви, оставил свой дом и животных, которых выхаживала Дамирния, отдавая им любовь, которой она одарила бы своих детей, если бы они у нее были. Домашняя жизнь и семья отнимали у Мерканиина слишком много времени, мешая совершению подвигов во имя чести, поэтому у него не было выбора, кроме как избавиться от них.
Около фургона Мерканиин распаковал тюк с доспехами, копьем и перевязью, и его сердце забилось быстрее от смешанного чувства возбуждения и страха, как это обычно происходит у любого перед достойным боем. Развязав мешок, он отвернул кожаный край и достал привычные доспехи Рыцаря Короны, разложив каждую стальную и кожаную деталь так, чтобы их можно было быстрее надеть, потом поспешно снял плащ и рубаху. Первым делом рыцарь надел набивную кожаную куртку, поверх нее кольчугу, на нее — нагрудник, затем выверенными движениями — каждую деталь доспехов, последними — латные рукавицы и размял пальцы, восстанавливая кровообращение. С копьем и щитом в руках, с мечом на поясе Мерканиин стал подниматься по склону холма, готовый отважно встретить дракона и с радостью умереть ради чести, выбранной им.
Сделав несколько шагов, соламниец оказался у огромной пещеры, зияющей чернотой на фоне весенней зелени, основной вход находился точно там, где сказал селянин-разведчик. Сверху его обвивали виноградные лозы, а с земли прикрывали папоротники, но едва ли они могли спрятать огромный пролом, скорее наоборот, вытоптанная земля и сломанные стебли, за которые дракон, должно быть, не раз задевал, выдавали логово. Отпечатки гигантских лап на земле были не короче тела Мерканиина, каждый елец заканчивался углублениями, оставленными когтями длиной с предплечье рыцаря. Мысленно он представил себе существо целиком и от этого образа на мгновение застыл на месте. Ощутив волну холодного пота под доспехами, Мерканиин заверил себя, что это от волнения, а не от страха. Чем страшнее уничтоженное им Зло, тем больше приобретают силы Добра.
Вытянувшись во весь свой немалый рост, Мерканиин закричал в пролом:
— Дракон!
Его голос разнесся эхом по пещере. Рыцарь поднял щит и напрягся, готовясь наклониться или отскочить, спасаясь от ледяного дыхания.
Что-то зашуршало и глухо зашумело внутри, затем опять воцарилась тишина.
Мерканиин прокашлялся и снова крикнул:
— Дракон!
В пещере что-то зашевелилось, но не послышалось ни рева, ни дикого скрежета — верных знаков грядущей атаки.
— Дракон!
На этот раз прозвучал ответ на общем языке. Голос был таким, как если бы заговорила сама скала, но не громче его собственного.
— Уходи!
— О исчадие Зла, выходи и встреть свою судьбу!
Мерканиин стоял горделиво, зов чести яростным жаром пылал в его груди.
— Моя судьба здесь, — устало ответило существо. — Уходи. Я не буду сражаться.
Мерканиин прищурился, стараясь разглядеть дракона в темноте. Хотя он раньше никогда не видел этих тварей, в легендах говорилось, что белые драконы высокомерны и одиноки. Наконец его взгляд выделил из сумрака очертания огромной туши — гигантское мертвенно-бледное существо застыло далеко от входа в пещеру. Почти ничего нельзя было различить, но в том, что это дракон, сомневаться не приходилось, однако он оказался больше, чем предполагал рыцарь.
— Твое злобное правление окончилось! — проревел Мерканиин. — Выходи и прими бой или умри малодушным трусом!
— Я не причинил вреда ни тебе, ни кому-либо другому, но защищаться я буду не на жизнь, а на смерть. Теперь уходи, и все останутся целы.
Очевидно, дракон считал разговор оконченным. Белое пятно зашевелилось, рогатая голова качнулась в такт треску чешуек, хвост прочертил в темноте полукруг, так что его кончик почти задел вход в пещеру. Гигант прогремел в глубине и вскоре скрылся от взора Мерканиина.
Рыцарь опустил щит и копье — отказ дракона привел его в ярость. Он чувствовал себя униженным, как будто тварь посчитала его угрозу со стороны сил Добра жалкой и недостойной нападения. Неуверенность, которая уже начала подтачивать веру Мерканиина, теперь воспламенила его гнев. Он чуть было не бросился очертя голову в пещеру, но тут вмешался здравый смысл.
Вслепую преследовать чудовище в его собственном темном логове означало неминуемую смерть. У рыцаря не было выбора, кроме как выманить дракона наружу. Он помнил, что селянин-разведчик рассказывал о втором, тайном входе в драконье логово. Мерканиину представлялось, что там дракон хранит накопленные им сокровища. Его мало интересовали драгоценности, но, похитив часть богатств, можно вынудить омерзительную тварь выйти на дневной свет и принять вызов.
Несколько часов поисков, хождение туда-сюда в доспехах, с каждым мгновением становившихся все тяжелее и тяжелее, еще больше разозлили Мерканиина. К тому времени, как рыцарь нашел щель в склоне холма, служившую дракону черным ходом, он успел упасть достаточное количество раз, чтобы покрыть доспехи глубокими царапинами и наставить синяков всюду, где только можно. Кожа под металлом зудела от пота, а белый дракон из-за своего нежелания вступать в бой представлялся еще более злым.
Тихо и осторожно Мерканиин проскользнул внутрь, готовый к западне. Белый дракон слишком хорошо владел собой, он наверняка и раньше встречал и побеждал воинов. Возможно, у него была целая коллекция трофеев — щиты или скелеты рыцарей, которые попались на хитрость дракона и кинулись вслед за ним в припадке бездумной ярости или утомившись поисками второго входа. Рыцарь пробрался через широкий проход, пропахший сыростью, стараясь двигаться так, чтобы не задеть доспехами о камни, радуясь тому, что все части брони хорошо смазаны, не щелкают и не скрипят. Самый незначительный звук разнесся бы по пещере многократным эхом, а он даже беспокоился из-за тихого шума своего дыхания.
Пещера стала шире. Мерканиин проскользнул за угол и внезапно оказался в естественном круглом зале, наполненном палочками, мехом, клочками материи и белыми чешуйками, сложенными в мягкое гнездо. Его глаза быстро привыкли к темноте, и взгляд сам собой обратился к самому светлому месту в логове. Существо величиной с человека, белое, как куриное яйцо, свернулось калачиком посередине гнезда. Рыцарь стал тихо приближаться в предвкушении открытия, тщательно выверяя каждый шаг, стараясь не наступить на что-нибудь, что могло бы сдвинуться или треснуть под его ногой. Одной рукой он сжимал копье, к запястью другой был прикреплен щит.
По иронии судьбы Мерканиина предала его собственная осторожность. Чем продуманнее был каждый его шаг, тем больше осколков оказывалось под ногами и тем основательнее переносил он на них свой вес. Сброшенная чешуя, побелевшая, как старые кости, превращались под его поступью в пыль. Затем он нечаянно наступил на ветку, та вывернулась, отчего защелкали и застучали друг о друга мелкие камни. Рыцарь замер на месте.
Из глубины пещеры послышался пронзительный крик, за ним шуршание и скрип кожистых крыльев. Мерканиин едва успел поднять копье и закрыться щитом до того, как на него обрушился белый дракон. Чудовище взмахнуло крыльями над спящим существом, запрокинуло голову и растопырило когти, его голубые глаза мерцали красным в столбе солнечного света, льющегося через расселину в стене, язык метнулся наружу, и оно выдохнуло похожую на облако струю.
Мерканиин увернулся, но зацепился сапогом за ветку. Споткнувшись, он попытался сохранить равновесие, что удалось ему только наполовину. Падая, рыцарь извернулся и, метнув копье, сжался, предчувствуя муки ледяного дыхания, но ожидаемое им ощущение так и не наступило. Нельзя было назвать холодом то, от чего крепко сковало каждый его мускул — то оцепенение, с которым он тщетно пытался справиться. Щит отлетел за камни.
Дракон так исступленно ринулся в атаку, что никак нельзя было медлить. Инерцией чудовище бросило на упавшего рыцаря, сбив того с рог, и дракон крепко схватил его в дикой ярости беспорядочно царапая по доспехам Мерканиина огромными когтями. Один коготь сорвал с его руки латную рукавицу, а другой глубоко порезал щеку, и только шлем спас ухо.
Боль придала Мерканиину сил, и ему удалось освободиться от чар боевого дыхания дракона, парализовавших его сильнее зимнего холода. Он замолотил руками, пытаясь нащупать меч, скорее отчаянно, чем обдуманно. Ухватив эфес, рыцарь рывком освободил руку, открывая брешь в защите, и дракон сомкнул челюсти на его левом плече. Зубы оставили глубокий след на доспехе, давление от укуса отозвалось невыносимой болью. В бешенстве Мерканиин изогнулся и нанес удар. Лезвие меча лишь скользнуло по чешуе, не причинив вреда, но зато рыцарь смог вырваться.
Он уже был не в силах больше терпеть невыносимую боль в плече и отступил, закачавшись, — паника грозила свести на нет многолетнюю боевую закалку. Тут Мерканиин вспомнил о своей чести и пытался заполнить ум осознанием долга. Добро против Зла. Справедливость против несправедливости.
Честь ответила на призыв — эти мысли придали ему столь необходимое второе дыхание. Он стремительно рванулся к копью, ударившись пальцами о древко, и сжал его в незащищенной руке с такой силой, что в ладонь вгрызлись занозы. В этот момент дракон нанес ему удар лапой, так что на шлеме появилась вмятина, а голова загудела, как пустой котел. Ослепленный вспышкой под веками, от которой можно было потерять сознание, рыцарь попытался пронзить глаз чудовища. Металл погрузился в плоть. Дракон заревел, а вслед за ним эхом застонало маленькое существо. Мерканиин надавил сильнее, копье соскользнуло с кости, проникнув глубже, как он теперь увидел, в грудь дракона. Рыцаря залило теплой кровью — оставалось только надеяться, что не его собственной.
Чудовище отступило назад с криком, в котором было больше боли, чем злости. Зубы его разжались, и оно с глухим грохотом рухнуло на пол пещеры. Конечности дракона закостенели, лишь хвост с бешеной скоростью хлестал по камню, голубые глаза, уже стекленеющие перед ликом грядущей смерти, обратились к Мерканиину.
— Ты даешь своим жертвам право на последнюю просьбу? — булькающе проскрежетал дракон — и кровавая пена пузырилась на его губах.
Изумленный таким обращением, Мерканиин ничего не ответил, стараясь отдышаться.
Дракон закрыл глаза и закончил, не дождавшись ответа:
— Пожалуйста, позаботься о моем сыне. Он не тот, кем кажется. — Широкая грудь чудовища тяжело вздымалась, он с трудом приоткрыл один глаз. — И я тоже.
Напряжение стоило слишком многих сил. Глаз резко закрылся, а из пасти полилась кровь, окрасив нос и зубы в алый цвет. Дыхание остановилось.
Мерканиин ощутил, что его собственное сознание помутилось. От кружащихся точек света его зрение затуманилось, голову заполнил гул, становящийся все громче, слабость охватила тело, и рыцарь был вынужден опуститься на колени и опереться ладонями, которые стали ватными и перестали ему повиноваться, о каменный пол пещеры. Постепенно зрение восстановилось, гул в голове уменьшился, а затем стих, оставив после себя тишину, нарушаемую только размеренным урчанием, доносящимся из глубины пещеры.
Но сейчас Мерканиин не обращал на него внимания, не желая так скоро сталкиваться с еще одним драконом — не важно, какого размера. Он внимательно оглядел своего мертвого врага.
Массивное тело вытянулось в темноте на каменном полу, спокойное и безвредное. На шкуре дракона остались следы множества старых ран, некоторые из них, слишком прямые, были, очевидно, нанесены в бою мечом или топором, параллельные разрезы сохранили память о когтях, а рваные овалы означали укусы; один рог был короче другого и заканчивался зазубренным обрубком; морда тоже была покрыта шрамами.
Несмотря на ненависть, Мерканиин на мгновение ощутил жалость к созданию, из-за злобности которого его рыцарская честь велела не испытывать сострадания. Несмотря на явно обманчивое нежелание вступать в бой, сражаться дракон умел, причем хорошо. Рыцарю стало интересно, у всех ли драконов так много боевых ран. Это представлялось маловероятным. Только храбрейшие из людей отваживались встретиться один на один с такими существами, а большинство хищников, кроме самых глупых, предпочитали искать добычу помельче.
Мерканиин не мог понять, почему именно на этого дракона так часто нападали. Зло, свойственное белому монстру, могло послужить достаточной причиной только для по-настоящему самоотверженного рыцаря; а сам дракон действовал так, будто не стремился вступать с ним в битву. Чудовище, которое большую часть своей жизни занимается разжиганием вражды, несомненно, сочло бы появление рыцаря вызовом, а не приходом незваного гостя, на которого можно не обращать внимания, пока он не вторгся в логово и не стал представлять опасность для семьи.
Древко копья все еще торчало из-под дракона. Мерканиин схватился за него, напрягся и потянул. Однако оружие уже было сломано, поэтому высвободилось резко, легче, чем полагал рыцарь, и его отбросило назад. Мерканиин сохранил равновесие, но от внезапного движения у него снова закружилась голова, В руках его оказался окровавленный обломок копья.
Мерканиин отбросил бесполезную палку в сторону. Она с глухим стуком ударилась о стену пещеры, затем с деревянным грохотом прокатилась по груде мусора. Последние слова дракона отозвались в голове рыцаря. Все легенды, все прочитанные им книги говорили о том, что белые драконы лишены всякой чести. Откуда тогда преданность своему детенышу, заставившая его сражаться тогда, когда он вполне мог спрятаться, подвигнувшая на то, чтобы обратиться к врагу с просьбой вырастить отпрыска? Неизбежные сомнения доставляли Мерканиину больше беспокойства, чем сложившиеся обстоятельства. Любое из злых существ, с которыми ему приходилось когда-либо сталкиваться, отправило бы на вражеский меч родную мать, лишь бы спастись.
Мерканиин вернулся к гнезду, к маленькому белому созданию, детенышу дракона. Он не чувствовал себя связанным обещанием со Злом. Честь подталкивала его к тому, чтобы идти дорогой долга, посылая к демонам все условности. Однако отчаяние, прозвучавшее в голосе дракона, отозвалось в сердце рыцаря, слова засели у него в голове.
«Позаботься о моем сыне». Он ничего не должен врагу, но все же взглянет на его детеныша.
Дракончик съежился в середине коридора. Он очень походил на родителя цветом и внешним видом, хотя было очевидно, что он еще очень мал. У него отсутствовала угловатость взрослого, тело было округлым и толстым. Несмотря на более мягкие черты, чем у старшего, ничего привлекательного в нем не было. Он вытягивал длинную, покрытую белой чешуей шею, широко раскрывал пасть, высовывая раздвоенный язык, и жалобно шипел. При виде Мерканиина дракончик забил неуклюжими крыльями и еще шире разинул пасть, показавшись рыцарю какой-то древней рептилиеподобной птицей. Из опыта лет, прожитых с Дамирнией и ее животными, Мерканиин знал, что причины этих движений очень просты: дракончик был слишком мал, чтобы отличить друга от врага, и просто хотел, чтобы его покормили.
Вынув из ножей меч, Мерканиин подошел ближе к детенышу. Когда он остановился рядом, существо задвигалось еще беспокойнее, шипение стало неистовым, а пасть раскрылась шире некуда в предвкушении еды. Взгляд огромных голубых глаз обратился на рыцаря, разумный не по годам, но для племени драконов в этом не было ничего необычного. Человеческие глаза. Мерканиин усилием воли освободил свой разум от сравнений. Ему встретилось существо — носитель наивысшего Зла — хоть и очень юное. Рыцарь не мог позволить ему достичь размеров родителя и поднял меч, готовый убить дракончика.
Тот следил за движениями Мерканиина спокойно, насколько может быть спокоен голодный детеныш, ничуть не боясь. Он явно не имел ни малейшего понятия о смерти или опасности, доверчивый, как человеческий младенец. Больше десятилетия прошло с тех пор, как Мерканиин в порыве того, что представлялось ему озарением, внушенным Паладайном, усвоил Рыцарский Кодекс, и он никогда не сомневался в нем. Теперь его засыпало бесчисленным количеством несоответствий. Ощущение чего-то неправильного, преследовавшее его с тех пор, как он покинул Дамирнию, разгорелось теперь диким пламенем, и рыцарь, в конце концов, познал сомнение. Сомнение. Оно поглотило Мерканиина, в одно мгновение накрыв его сознание. Сомнение напало на него в виде намеков и подсказок, которые он не мог связать воедино, а также во внутренней неуверенности, которую он не осмеливался принять в расчет. Слишком много мелочей, касающихся этого дракона и его отпрыска, не вписывалось в привычное поверхностное представление о реальности, основанное на одной фразе и трех сотнях определявших ее томов: «Моя честь — это моя жизнь». Мерканиин сосредоточился на своем девизе, пытаясь с его помощью совершить самое обычное, не требующее размышлений действие. Но вместо того чтобы зарубить врага, меч застыл в воздухе. Медленно, очень медленно рыцарь опустил руку, сжимавшую клинок.
Здравый смысл говорил Мерканиину: создание принадлежит Злу. Люди, а не волшебные существа рождаются невинными, безгрешными, только людям не предписана заранее определенная форма поведения. Легенды, в которых он никогда бы не усомнился, говорили, что любой дракон обычного цвета — плохой дракон, а любой дракон металлического оттенка — хороший. Рождение, а не окружение определяло природу этих существ. Однако глаза детеныша свидетельствовали о другом: простодушные и доверчивые, они откровенно нуждались в помощи.
Мерканиин вложил меч в ножны. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он последний раз обдумывал свои поступки. Честь всегда вела его, направляла на путь добродетели, подавляя любые опасения осознанием справедливости. Теперь, впервые, честь подвела его, Рыцарь ощущал себя совершенно одиноким и так же отчаянно нуждался в помощи, как и детеныш. Пустота внутри Мерканиина разрослась до бескрайнего отчаяния. Наконец пришел ответ, который раньше ускользал, потому что разум рыцаря не мог его принять. То, что делало его неполноценным, нечто безымянное, за чем он гнался, было тем же самым, от чего он старался убежать: Дамирния. Одна одержимость славой не могла больше вести Мерканиина за собой. Его жизнь была неполноценной без любви.
Рыцарь опустился на каменный пол и погрузился в размышления. Голодное ворчание дракона служило отдаленным фоном для мыслей, от которых он так давно отказался, прячась от них за Кодекс, который предпочитал никогда не подвергать сомнению: «Несмотря на всю свою злую природу, дракон проявил больше чести, чем я. Даже на пороге смерти он в первую очередь был верен своей крови, тогда как я покинул свою любовь…» Чувство вины наполнило Мерканиина. Пытаясь разобраться в себе, он разглядел и другие тонкости. Многие свойства дракона не вписывались в общую схему.
Во-первых, он был больше, чем следовало из источников, изученных Мерканиином, — почти в десять, а не в пять человеческих ростов. До сих пор он оставлял это без внимания, зная, что враг часто воспринимается больше, чем он есть. Сельские жители тоже часто говорят о кусачем щенке как о волке. Но он обычно не становился жертвой заблуждений, на которые попадались не особо умные люди. Дракон был намного больше по размеру.
Во-вторых, нежелание дракона сражаться выходило за рамки всех привычных представлений. Определенно, причиной этому были не страх и не беспомощность. Мерканиин не стал бы обманывать себя. Как и во многих битвах с опытными врагами, удача играла такую же роль, как и мастерства лежать мертвым на полу пещеры с равной вероятностью мог он, а не дракон.
Завершало картину последнее несоответствие, которое больше всего смущало рыцаря, — дыхание дракона, едва коснувшееся его и временно парализовавшее. Он ждал тогда, что на него обрушится струя ледяного воздуха, и был уверен, что мускулы должны замерзнуть на месте. Теперь Мерканиин не мог припомнить, чтобы во время атаки чувствовал холод, а пар, которым дохнул дракон, походил скорее на облако газа, а не на ледяной воздух. Ответ пришел быстро: «Только серебряные драконы могут выдыхать парализующий газ».
Ужас сковал грудь рыцаря, его сердце, казалось, перестало биться, и он чуть не задохнулся от недостатка воздуха. Вскочив на ноги, Мерканиин, не обращая внимания на охватившее его головокружение, на не желающее слушаться тело, которое словно пронзило иглами от резкого прилива крови, бросился к телу взрослого дракона, вынимая на бегу нож.
Прошла целая вечность, пока ему удалось отковырять с помощью ножа чешуйку, обнажив участок кожи, розовой, как у поросенка. Он бросился наружу, сопровождаемый непрекращающимся визгом маленького дракона, и поднял чешуйку вверх, к вечернему свету. Она была белой, чисто белой, даже без намека на металлический блеск.
Облегчение, охватившее Мерканиина, тем не менее, не поколебало мрачную уверенность в том, что он убил создание наивысшей справедливости, дракона, оберегая которого ему следовало бы пожертвовать собственной жизнью. Его мысли стремительно вернулись к образу поросенка. Не все свиньи были розовыми, только те, которые, когда вырастут, станут белыми. Только альбиносы. Свет едва просвечивал сквозь чешуйку, хотя с пробуждением понимания казался ослепительным. Дамирния выходила не одного красноглазого кролика, такого же безупречно белого, как и оба дракона, встреченные им сегодня. У грызунов-альбиносов были розовые глаза. У других — свиней, лошадей и человеческого ребенка, которых он видел, глаза были голубыми. Голубыми, как у этого дракона.
За пониманием стремительно последовало раскаяние, от которого Мерканиин чуть не тронулся рассудком.
«Я убил одного из самых могущественных служителей Добра! — Еще худшая мысль нагнала первую. — Я чуть было также не убил детеныша серебряного дракона!»
Слезы бессилия обожгли ему глаза, и чувство вины скорбно воззвало к совести. Рыцарь не пытался объяснить или оправдать свой поступок. Другие так же легко пришли бы к подобным выводам. Но он же не другие! Долг чести велел ему исправить причиненный ущерб, и Мерканиин извлек средства сделать это из самой глубины своей души.
«Я должен позаботиться об этом ребенке. Я должен вырастить его. У Дамирнии это должно получиться». Рыцарь знал, что его жена никогда раньше не видела драконов, но она заботилась о самых разных животных.
— Моя честь — это моя жизнь, — прошептал Мерканиин, однако слова перестали вести его за собой.
Эта потеря испугала рыцаря, и он почувствовал себя абсолютно одиноким — впервые с тех пор, как началось его рыцарское обучение. Жизнь Мерканиина состояла не только из того, чтобы быть Соламнийским Рыцарем. Оставалась еще Дамирния, если только она будет милосердна и примет назад столь недостойного супруга — а теперь еще и с детенышем серебряного альбиноса. Мерканиин не был уверен, что это укладывается в одни рамки с его представлениями о чести, не был уверен, стоит ли это делать, — слишком многие, включая самых стойких приверженцев справедливости, обращали внимание только на внешнюю сторону вещей.
Но умирающий серебряный дракон возложил на него ответственность, которую рыцарь не осмелился бы доверить никому другому. Найдутся те, кто воспользуются его присутствием в доме, чтобы оскорбить рыцарей, — те, кто посчитают связь с «белым» драконом доказательством того, что Рыцари Соламнии вступили в союз со Злом, что они достойны презрения, изгнания и даже смерти. И среди самих рыцарей многие не поверят ему и даже не станут слушать объяснений. По-видимому, от такой же судьбы страдал дракон: злые презирали его за то, что он добр, а добрые — всего лишь за внешний вид.
Мерканиин вернулся к входу, придумывая и отвергая один за другим возможные способы перенести детеныша дракона к фургону, взятому для тела его родителя. Теперь, впервые за то время, как его одержимость честью и славой сыграла с ним злую шутку, рыцарь покраснел от одной мысли о том, чтобы выставлять напоказ свою добычу и геройство: «Моя победа обернулась позором, постыдным поступком, достойным сожаления. Я выбрал нелегкий путь, однако даже так не смогу искупить вину. Но, в конце концов, — с надеждой подумал он, — моя честь обретет другую цель, а не просто исчезнет».
Мерканиин снял латные рукавицы и шлем, затем вошел внутрь драконьей пещеры.

Дуглас Найлз 
ЛЕГКАЯ ПОЖИВА 

— Нападем, когда за ними будет река — удобнее убивать, — прорычал Чалтифорд. Его бочкообразная грудь возбужденно вздымалась.
— Да, глупо ехать здесь, — согласился Делмаркиам Мастер Сечи, вождь племени Чалтифорда.
Два людоеда стояли на поросшем травой валу, разглядывая речную пойму. Вереница вооруженных всадников — разведывательный отряд Соламнийских Рыцарей — ехала по ближнему берегу, неуклонно продвигаясь вниз по течению. По слухам, огромная армия Хумы и его драконы находились далеко на севере, и этот отряд, чуть больше шести десятков рыцарей, судя по всему, столкнулся со страшной опасностью.
Хотя все военные вожди подошли к самому краю мыса, их все еще не заметили. Родичи Чалтифорда, шесть дюжин сильнейших, сидели на корточках так, что их было не видно, так же как и другие многочисленные группы громадных и свирепых человекоподобных существ, Вождь небольшого племени Делмаркиам возглавлял отряд своих товарищей и кузенов.
— Они уйдут слишком далеко, — предупредил Чалтифорд.
В самом деле, отряду Чалтифорда было необходимо скорее нанести удар — иначе люди-всадники могли ускользнуть от них.
— Вперед! — проревел Делмаркиам — не в его правилах было долго размышлять над тем, какой отдать приказ.
Двадцать вождей думали примерно так же, и протяжный, раскатистый рев разнесся с высокого берега реки. Теперь рыцари посмотрели вверх, немедленно развернув своих боевых коней в сторону опасности. Чалтифорд представил, какой страх охватит людей, когда на них ринется тысяча людоедов, и от этой мысли ощутил холодок удовольствия.
Дюжина кланов людоедов, объединенных под знаменем Владычицы Тьмы, устремилась вперед. За несколько минут — время, за которое они пробежали полмили, — Чалт насладился одним из самых восхитительных мгновений в его долгой и полной насилия жизни. От сокрушительной атаки свирепых людоедов, одновременно устремившихся вперед, задрожала земля!
Перед ними небольшая группа тяжеловооруженных рыцарей тесным кольцом сомкнула ряды своих коней, но они не могли защитить свои фланги. А река позади них, слишком глубокая, чтобы перейти вброд, перекрывала все пути к отступлению.
Огромный жеребец, заржав, встал на дыбы перед Чалтифордом, и тот ударом палицы раздробил скакуну ногу. Меч всадника метнулся вниз, задев запястье людоеда, но Делмаркиам Мастер Сечи сделал выпад каменной секирой, ударив между Чалтифордом и рыцарем.
Раненный в живот человек застонал, и палица Чалтифорда опять поднялась, свалив незадачливого рыцаря наземь. Восемь или десять людоедов столпились вокруг, желая нанести последний удар, а Делмаркиам неторопливо перерезал коню горло.
Подняв окровавленную дубину, Чалтифорд издал победный вопль; вождь и его помощник бок о бок ринулись в гущу драки в поисках следующей жертвы.
Но рыцари сопротивлялись на удивление упорядочение и отчаянно; после первой стычки они еще плотнее сдвинули коней. Людоеды старались изо всех сил, но не могли пробиться достаточно близко, чтобы стащить наглых людишек с седел.
Рыцари провели ряд дерзких контратак, не подпуская своих свирепых противников ближе ни на шаг. Чалтифорд восхищался отвагой людей, хоть и жаждал их смерти, однако ему никак не удавалось еще раз напоить кровью свою палицу. Рыча от разочарования, людоед бросился на стену брыкающихся коней, но отступил, когда на него обрушился град ударов подкованными копытами.
В конце концов, количество возобладало, и свирепые людоеды полностью окружили маленькую группу рыцарей. Секиры и молоты с лязгом ударялись о мечи и щиты, берег заполнили звуки жестокого боя. Крики людей, людоедов и коней слились в какофонию боли и ярости.
Еще только меньше половины рыцарей удалось выбить из седел, когда какое-то внутреннее чутье заставило Чалтифорда обратить взгляд к небу.
Сверкающая металлическая смерть устремилась на него сверху. Явились драконы Хумы и слетали с небес, горя свирепой яростью, — золотые и серебряные, медные и бронзовые. На каждом из них сидел всадник, и у многих всадников в руках были смертоносные Копья, столь решительно изменившие ход войны.
Ряды людоедов дрогнули при виде драконов в их боевом блеске. Многие попадали на землю, униженно моля о пощаде, в таком ужасе, что даже и не пытались сразиться с гигантскими чудовищами.
Конные рыцари воспрянули духом и неожиданно бросились в атаку. Чалтифорд поднял палицу, едва отбив удар, чуть не раздробивший ему череп, а Делмаркиам ударил по наступающему коню, но не попал. За одно мгновение рыцари прорвались через кольцо людоедов.
Вся ярость драконов обратилась на спасающихся бегством людоедов. Собратья Чалтифорда, истекали кровью от ран, нанесенных когтями или клыками, погибали в муках от обжигающих шаровых молний, вылетающих из пасти металлических чудовищ, или от их разъедающей кислотной слюны. Несколько безумных минут Чалт только и делал, что увертывался от почти неминуемой смерти.
Он увидел Делмаркиама, распростершегося на земле, сбитого с ног могучими когтями. Умирающий людоед прокричал что-то другу, но Чалтифорд, испуганный близостью драконов, не остановился.
Другие чудовища пролетали в вышине, закрывая солнце. Чалт бросился на влажную землю, спрятав лицо в грязи и дрожа от ужаса, — людоедов слева и справа от него разорвали когти огромного золотого дракона. Сам он отчаянно пытался отползти в сторону, когда совсем рядом щелкнули зубы, откусив большой кусок его уха.
Людоед нырнул в какие-то кусты, чувствуя, как над его головой распускается обжигающий цветок драконьего дыхания — достаточно высоко, чтобы он остался в живых, но достаточно низко, чтобы спина его покрылась лопающимися волдырями, а длинная косичка на затылке сгорела дотла.
Сбежав с поля боя, Чалтифорд поднялся на ноги и, тяжело ступая, поспешил укрыться под сенью ближайшего леса, но и тут ему не было покоя — бесстрашный рыцарь поскакал во весь опор вслед за ним, на своем огромном, закованном в броню боевом коне. Людоед едва успел добраться до густо переплетенных ветвей и прорваться сквозь заросли колючек, когда копье рыцаря укололо его в пятку. Колючие ветки царапали обожженную, израненную кожу Чалтифорда, однако боль словно придала ему силы.
Он продолжал в ужасе бежать, с трудом ловя ртом воздух, и только через несколько часов осмелился перейти на шаг, спотыкаясь и едва не падая. Пока Чалт с трудом тащился, не разбирая дороги, буря чувств вытеснила усталость.
Чалтифорд был ранен, зол, разгромлен, унижен и разочарован… безрадостный и унылый список. Однако самым главным было то, что он остался в живых.
— Тысяча проклятий на головы Соламнийских Рыцарей! — громко прорычал он, почти ожидая, что деревья с обеих сторон тропы задрожат, испугавшись свирепости его голоса.
«Как-никак здесь, в Харолисовых горах, были времена, когда рев людоеда вселял ужас и вызывал уважение! Конечно, это было задолго до рыцарей, металлических драконов и проклятых Копий», — с сожалением подумал Чалтифорд.
— Почему нам приходится сражаться с таким жестоким врагом? Почему? — Он повторял эту жалобу снова и снова, говоря себе, что война Владычицы Тьмы затянулась и оказалась слишком кровопролитной. Людоеды против рыцарей и драконов? Слишком много людоедов погибло.
«Что мне нужно, так это какая-нибудь легкая добыча, — решил Чалтифорд. — Я, большой сильный людоед, вполне способен найти что-нибудь маленькое и слабое, как в старые времена, и быстренько прибить его. И впредь буду поступать только так».
Чалтифорд покончил с войнами, кампаниями и битвами против огнедышащих летающих чудовищ!
Его утомительный поход продолжался много дней. Чалт забрел глубоко в Харолисовы горы — не по какой-то особенной причине, но потому что обезумевшее от страха чутье подсказывало ему, что на непроходимых высотах он сможет найти убежище от ненавистных людей и их ужасных союзников, металлических драконов.
Конечно, в горах всегда есть опасность встретить гномов. Чалтифорду приходилось сталкиваться с ними, и он убил немало одиноких бородатых воинов, а ненавидел он их так же, как соламнийцев. Но Торбардин находился далеко на юге, и гномы в этих местах встречались редко, кроме того, в данный момент Чалт предпочел вероятную встречу с гномами неминуемому столкновению с драконами и рыцарями, которых на равнинах Соламнии было не счесть.
Устало переходя каменистую бесплодную долину, вождь людоедов увидел нечто, заставившее его замереть на месте. Сначала он испугался, что все его ухищрения были напрасны. Солнечный свет, падая на западный гребень горы, отражался блестящей поверхностью — шкурой с пестрыми чешуйками, каждая из которых сияла так же ярко, как отполированная золотая монета.
Дракон! Огромное змеевидное тело растянулось на склоне горы, до него было не больше полумили. Чудовище лежало у подножия крутого обрыва и, по крайней мере пока, не замечало присутствия Чалтифорда.
Колени людоеда подкосились, и он с тихим стоном рухнул на землю. Вытаращив глаза, Чалт в изумлении глядел на громадного золотого дракона, которого боялся и ненавидел больше всего на свете. Создание лежало, очевидно греясь под солнцем, на неровной, крутой груде камней. Скала над ним простиралась вверх на тысячи футов, заканчиваясь одной из высочайших вершин в этой части Харолисова хребта.
Но людоед точно не был уверен, что дракон его не заметил, хоть тот и не шевелился. Затем, по мере того как страх медленно рассеивался, Чалтифорд задумался.
«Ничто в облике этой твари, — сказал он себе, чувствуя, как самообладание постепенно возвращается, — не говорит, что она жива !»
Людоед прикрыл усталыми веками злые маленькие глазки, и маска ледяного ужаса, несколько мгновений назад искажавшая его лицо, сменилась выражением хитрого раздумья. Вскочив на ноги, Чалтифорд перебежал к ближайшему валуну. Камень выступал над землей достаточно высоко, чтобы укрыть его от отдыхающего дракона. Выглядывая из-за скалы, Чалт оглядел неподвижно лежащее существо и четко увидел, что на шее создания зияет рана, а неуклюже раскинутое крыло неестественно вывернуто.
Людоед внимательно смотрел на своего древнего врага. Даже злорадствуя над случившимся с этим драконом несчастьем, Чалтифорд содрогнулся от отвращения: «Когда чудовище было живо, оно, должно быть, внушало редкостный ужас — при таких-то размерах! А сколько сокровищ подобная тварь могла накопить за свою жизнь? Уж точно, столько, сколько и представить невозможно! — За этой мыслью сразу же последовала другая: — Сколько бы сокровищ он ни накопил, сейчас они никем не охраняются!»
Конечно, дракон мог подохнуть здесь, прилетев откуда угодно. Но, глядя на тяжелые раны, Чалтифорд предположил, что даже огромному монстру в таком ослабленном состоянии не по силам длинный путь.
«Нет, проклятая золотая ящерица находилась где-то поблизости, когда ее так отделали», — предположил он.
Дрожа, Чалт подполз ближе. Даже мертвым чудовище внушало ужас и повергало в трепет, и людоед с трудом заставил дрожащие ноги двигаться вперед. Он продолжал осторожно приближаться, однако ни один признак движения не взволновал золотую чешую, поэтому страх Чалтифорда окончательно улетучился.
Добравшись до огромного тела, людоед уже гордо выступал, выпятив грудь и небрежно помахивая палицей. Он встал рядом с массивной безжизненной лапой и даже подумал о том, чтобы презрительно пнуть ее, но на всякий случай удовольствовался лишь тем, что плюнул в дракона.
Налитые кровью глаза Чалтифорда заблестели, пока он разглядывал труп грозного врага своей расы. Увидев, что одно крыло дракона искривлено и покрыто шрамами, как будто давным-давно чудовище получило тяжелую рану, он рассудил, что даже после того, как эта рана зажила, дракон не мог летать.
Другие раны были намного свежее, и они, как заключил людоед, и были смертельными. Не мастер делать логические заключения, Чалтифорд видел достаточно покалеченных тел, мертвых или умирающих, чтобы понять, от какой раны наступила смерть. Шея чудовища была разорвана, и людоед понял, что это был роковой удар. Однако золотой дракон не пал жертвой оружия, поскольку даже Копьем невозможно нанести такую широкую и глубокую рану.
Невольно людоед перевел взгляд на крутую поверхность скалы, поднимавшуюся к небесам, к высокому, покрытому снегом пику. На середине скалы он заметил каменный выступ, на котором виднелись бледно-коричневые пятна, смешанные с несколькими крапинками золотых чешуек, что подтверждало догадку Чалтифорда: обессиленный дракон упал и свернул себе шею.
«Почему, когда его многочисленные сородичи вели войну на равнинах, дракон оказался здесь один-одинешенек? С поврежденным крылом от него, конечно, было мало проку в воздушных отрядах, но зачем тогда ему забираться на такую высокую и крутую вершину?» Мысли с трудом ворочались в голове жадного Чалтифорда.
Какой-то звук отвлек людоеда от размышлений. Повернувшись, он поднял палицу, бросил взгляд на склон и увидел, что от хвоста мертвого дракона откатилось несколько мелких камней.
Чалтифорд, не опуская палицы, подкрался поближе и наклонился, всматриваясь в темную нишу меж двух валунов, полуприкрытую хвостом. Оттуда на него бесстрашно сверкнули два золотых глаза.
Дракон, которого людоед увидел, был не больше двух футов длиной и очень походил на свою мать, хотя в нем не было внушающего страх величия взрослого ящера. К тому же с такими крошечными крыльями он вряд ли умел летать. Маленькое существо сделало шаг вперед. Когда крошечная голова высунулась из темноты, Чалтифорд резко опустил палицу, одним ударом раздробив череп твари, и вдруг замер — его посетило озарение, кровь в венах забурлила от возбуждения. С чего бы детенышу находиться здесь? Ответ напрашивался сам собой: где-то поблизости логово!
Людоед заметил полукруглые выемки у вершины, явно оставленные когтями дракона, когда тот изо всех сил цеплялся за скалу, потеряв равновесие и падая. С жестокой радостью Чалт различил над следами когтей темные очертания входа в пещеру.
Он нашел логово дракона!
Дрожа от радости, Чалтифорд бросил оценивающий взгляд на нависшую над ним гору. Справа и слева скалистые уступы не так круто поднимались вверх, правда, они тоже были непомерно высоки, но людоед — не новичок в горах — знал, что ему по силам влезть и с той, и с другой стороны. Очевидно, не умеющий летать детеныш спустился без особого труда.
Чалтифорда опьянила уверенность в том, что наверху его ждут сокровища дракона. Такое могучее чудовище, несомненно, хранило огромный клад!
Дневной свет уже тускнел, так что людоед уговорил себя переждать ночь и начать подъем с рассветом. Свернувшись между двумя выступами скалы — не слишком близко к безжизненной туше дракона, — он погрузился в глубокий сон. До утра Чалтифорд смотрел сладкие сны, в которых его окружали горы золота, сверкавшие, как сотня сияющих солнц.
Проснувшись, он не стал терять времени. Вскочив на ноги, людоед поднял палицу, направился к одному из высоких неровных уступов и с трудом начал карабкаться по камням.
Чалтифорд взбирался все выше и выше. Вокруг, сколько хватало взгляда, раскинулись горы, хребты и долины. Но людоеду некогда было любоваться красотами, он, не отрываясь, смотрел на скалы перед собой, безостановочно продвигаясь вверх, к черной пещере на вершине горы.
Идти было тяжело; местами Чалтифорду приходилось подвешивать палицу к поясу и помогать себе обеими руками. Раньше он не раз взбирался на крутые склоны высоких гор, но никогда цель не была столь заманчива.
Соблазнительное сокровище, как наяву, маячило перед глазами людоеда, настолько мечты о сверкающих кучах золота воспалили его воображение. Богатства! Чалтифорд знал, что скоро сказочно разбогатеет. Когда он вернется в свою деревню, людоеды будут воспевать его имя, рассказывая историю его поразительной удачи. Он был уверен, что сможет выбрать лучшую из лучших женщин, и даже самодовольная молодежь будет глазеть в немом восхищении на его изумительные богатства!
Людоеды любили золото без всяких причин. В этом они походили на гномов. Золото влекло сородичей Чалта больше всего на свете. Даже от одной близости драгоценного металла у них начинали течь слюнки, а обладание золотом ценилось выше любых доблестей.
Людоеды деревни Чалтифорда умирали с голоду, когда приспешники Владычицы Тьмы пришли вербовать их. Но, когда им предложили выбрать вид оплаты, ни один из людоедов не попросил еды. Каждый желал получить золото. Люди-военачальники наняли их на службу за несколько жалких слитков золота. Теперь эти вожделенные некогда слитки померкнут, покажутся безделицей в сравнении с сокровищем, которое скоро будет принадлежать Чалтифорду — и ему одному!
«Сколько золота я найду в хранилище огромной твари? Может, там будут груды монет? Или сундуки самородков? А может быть, — от одной мысли у него перехватило дыхание, — я найду множество сияющих слитков, каждый весом с кендера! Несомненно, найдутся и драгоценные камни, и серебро, и другие украшения…»
Чалтифорд намеревался наложить лапу на все. Серебро, вернувшись домой, можно раздарить девушкам, а другие безделушки могут пригодиться для обмена по дороге. Но эти мысли затмевала мысль о золоте, манившем его наверх.
Погрузившись в такие раздумья, людоед не следил за течением времени. Наконец, остановившись, чтобы посмотреть, сколько ему осталось, он понял, что почти добрался до вершины горы и что солнце склонилось к западному краю небес.
С гребня Чалтифорду было видно логово, дракона с широким темным входом. Горя нетерпением, он стал медленно, выверяя каждый шаг, продвигаться к нему по плоскому уступу скалы. Длинными руками людоед дотянулся до узкой расщелины в каменной стене и уцепился за край, используя его как опору. Извернувшись, он подтянулся поближе к логову. Уступ был не очень широк, и в некоторых местах пятки Чалтифорда повисали без опоры на высоте в много тысяч миль.
Каждый шаг делался с предельной осторожностью, каждое движение требовало непомерного напряжения. Продвигаясь медленно, но верно, Чалтифорд через час почти добрался до сводчатого входа в пещеру, осталось только подняться чуть выше.
Людоед напрягся, подтягивая свое тяжелое, массивное тело вверх, цепляясь тупыми носками сапог за скалу. От усилий красная пелена поплыла у Чалтифорда перед глазами, он рычал и задыхался. Наконец одним сильным толчком он воздел себя вверх и — несмотря на близость логова — несколько минут приходил в себя, прежде чем смог встать и заняться грабежом.
Поднявшись на ноги, Чалтифорд вгляделся в пещерный мрак. Далеко-далеко внизу раскинулось неземное великолепие Харолисовой гряды, но внимание людоеда было поглощено одной-единственной целью.
Впервые за все время подъема он испытал что-то похожее на страх, но тут же снял с пояса палицу, и ощущение приятной тяжести оружия в руках придало ему храбрости. Гладкое дно пещеры влекло Чалтифорда внутрь, и он осторожно ступил под сводчатую кровлю.
Вскоре глаза людоеда привыкли к темноте. Под ногами хрустело что-то хрупкое, Чалтифорд взглянул вниз и увидел, что пол покрыт основательно изгрызенными осколками костей. Несколько черепов — оленя, горного козла и лося — валялось поблизости. Остальные кости были сломаны и раздроблены кем-то, кто очень хотел добраться до вкусного костного мозга внутри,
Еще через несколько шагов людоед увидел огромную кучу из веточек и шкур. Она походила на птичье гнездо, хотя в нем с легкостью могли разместиться и сам людоед, и два-три его сородича. Внутри лежали осколки яичной скорлупы.
Гнездо неопровержимо доказывало, что это и есть логово дракона. Где-то внутри — возможно, в самом дальнем углу пещеры — должны были храниться богатства чудовища. От предвкушения все тело Чалтифорда охватила сладостная дрожь, а на его бледной, поросшей щетиной коже выступили мурашки.
Давя осколки скорлупы сапогами, людоед протопал сквозь гнездо и на ощупь двинулся в глубь пещеры. Извилистый ход разветвлялся в бесчисленное множество боковых коридоров.
«Некоторые из них, должно быть, тесноваты для здоровенной твари», — пробормотал себе под нос Чалтифорд.
Со всеми предосторожностями он прошел через несколько помещений, держа наготове палицу и напряженно вглядываясь горящими алчностью глазами во мрак.
Внезапно Чалтифорд услышал похожий на скрежет металла звук, вроде того, который издают крысы, и резко развернулся, но не увидел ничего, кроме теней и неподвижного камня. В этот момент что-то очень быстро промчалось по воздуху. Людоед, вскрикнув от удивления, невольно бросился на пол и тут понял, что испугался всего-навсего летучих мышей. Сотни крошечных созданий пронеслись у него над головой, вылетая из глубины пещеры, и через несколько секунд нашествие летучих мышей прекратилось.
Чалтифорд пренебрежительно фыркнул, отряхнулся и встал на ноги, не выпуская из рук палицы — ее тяжесть вселяла в него уверенность.
Следующее помещение в системе пещер оказалось неожиданно большим. Высокий потолок, с которого свисали острые как иглы сталактиты, изгибался дугой высоко над его головой, дно было покрыто лужами чистой воды. Еще там валялось множество тщательно обглоданных рыбьих скелетов.
Проходя через эту пещеру, Чалтифорд опять услышал, как кто-то движется за ним, но снова никого не увидел. Переложив палицу в левую руку, людоед отыскал увесистый камень и взял его в правую ладонь. Продолжая идти, он ворочал толстой шеей налево и направо, стараясь разглядеть, не движется ли кто-нибудь в темноте.
Однако, пока людоед добирался до дальнего конца пещеры, вокруг стояла тишина. Узкая расщелина вывела его в еще один извилистый коридор. Через дюжину шагов стены расступились, и Чалтифорд оказался в следующем подземном зале. В отличие от предыдущих пещер ровный пол в нем отсутствовал.
Каменный коридор под ногами людоеда ушел круто вниз — Чалтифорд едва смог различить грубое каменистое дно ямы глубиной в двадцать — тридцать футов. Впадина занимала большую часть этой пещеры, но по сторонам тянулись осыпающиеся каменные выступы. По другую сторону ямы людоед увидел темнеющий провал, ведущий в еще один подземный зал.
Там что-то сверкало, и сердце Чалтифорда бешено заколотилось, ладони вспотели. Он прищурился, отчаянно пытаясь сквозь темноту разглядеть, что же это такое. Зрение не сразу, но подтвердило то, на что отваживался надеяться разум.
Челюсть людоеда отвисла от изумления. Там было золото — небольшая горка, точь-в-точь такая, какую он столь живо рисовал в своем воображении! Даже мрак не мог скрыть блеска гладких монет.
Другие цвета мерцали и дразнили его. Ярко-зеленый мог означать только изумруды, а множество темно-красных точек, несомненно, рубины. Более крупные пятна зеленого и черного цвета, полагал Чалтифорд, были нефритом, а разноцветное сияние наваленной груде сокровищ придавали гранаты, агаты и бирюза.
Людоед облизнул губы, не осознавая, что слюна начала стекать по многочисленным складкам его подбородка. Только величайшим усилием не особо развитых мозгов ему удалось удержаться от того, чтобы броситься через яму в отчаянной попытке перепрыгнуть на другую сторону.
Чалтифорд заставил себя поискать путь вокруг препятствия и решил, что пройти можно по одному из усыпанных мелкими камнями выступов. Пожав сутулыми плечами, людоед двинулся направо. Вглядываясь в яму, он заметил, что, хотя в некоторых местах она глубже, чем в других, падение не было бы смертельным. Дно, правда, было усеяно острыми камнями, не сулившими мягкого приземления, так что Чалтифорд выверял каждый шаг, стараясь не оступиться.
К счастью, ему хватало места, чтобы идти, не цепляясь за стену обеими руками, поэтому в левой руке он держал наготове палицу и легко продвигался вперед.
«Конечно, беспокоиться не о чем», — напоминал себе людоед.
Услышав сзади быстрые шаги, он развернулся, прижавшись спиной к стене, и удивился, увидев еще одного маленького дракона, скакавшего за ним по краю уступа всего в нескольких футах. Голова существа на гибкой, изогнутой шее была не больше, чем у змеи, передние лапы заканчивались острыми когтями, и, несмотря на маленькие размеры, оно смотрело на огромного людоеда без явных признаков страха.
Чалтифорд ударил палицей, дробя камни и разбрасывая песок, но маленький дракон быстро отскочил — до того, как был нанесен удар.
Он вообще оказался ужасно проворным для такого крошечного существа. Крысу или белку — существо, сопоставимое по размеру, — ударом непременно бы сбросило с уступа. Но дракончик, казалось, исчез еще тогда, когда палица только начала опускаться!
«Самое главное — это то, что его нет», — сказал себе Чалтифорд. Детеныш дракона не мог причинить людоеду особого вреда, но меньше всего Чалт хотел, чтобы маленький надоеда щипал его за пятки, пока он совершает этот опасный переход.
Еще один тяжелый шаг сбил с уступа несколько камней, и Чалтифорд понял, что переход сложнее, чем казалось сначала. Уступ становился все уже, и людоед был вынужден повернуться лицом к стене пещеры, стоя на цыпочках и с трудом сохраняя равновесие. По крайней мере, было за что ухватиться: всю поверхность скалы усеивали бесчисленные ямки, трещинки и норки, за которые Чалт успешно цеплялся правой рукой; в левой руке он все еще сжимал тяжелую палицу.
Хуже всего было то, что маленький дракон появился опять, резво скача вслед за ним по уступу. Он стоял сзади, всего футах в десяти от людоеда — миниатюрная копия своей матери, — и глядел на него снизу вверх. Раскрыв крошечные крылья, дракончик неуклюже хлопал ими, хотя — как его брат или сестра у тела матери — был еще слишком мал, чтобы летать. Крошечный, раздвоенный язык высовывался из-за острых как иглы зубов, а глаза горели странным вожделением.
Маленькие клыки представляли достаточную угрозу даже для людоеда, и Чалтифорд было решил повернуть назад и согнать тварь с уступа, а лучше убить ее, прежде чем продолжать путь за сокровищем.
Но близость золота оказалась слишком сильным соблазном. Резким пинком Чалт отшвырнул дракончика прочь и только тогда осторожно продолжил переход по уступу. Камни падали при каждом сделанном шаге, и людоед, крепко держась правой рукой, внимательно смотрел, куда поставить ногу.
Позади опять послышалось царапанье. Чалтифорд выругался, жалея, что не оставил палицу в правой руке, — дракончик был близко, а в таком неустойчивом положении переложить оружие в другую руку было непросто. Однако, несмотря ни на что, Чалт сделал это. Покрепче утвердив ноги на уступе, он пронес палицу за спиной, перехватил ее другой рукой и поднял, ожидая, пока маленький дракон придвинется чуть ближе.
Но создание осталось на месте, не отводя от Чалтифорда проникновенного взгляда. Людоед опять чуть не бросился за ним, но сдержался — угнаться за юркой тварью все равно было невозможно — и вместо этого обратился в сторону своей цели, радуясь тому, что примерно половина пути уже пройдена.
Опять послышалось знакомое царапанье когтей о камень, но на этот раз звук донесся с другой стороны. Перед Чалтифордом на уступе спокойно сидел еще один дракончик, но слишком далеко, чтобы до него можно было дотянуться.
— Даже если бы окаянная тварь сидела чуть ближе, — сердито проворчал Чалтифорд, — проклятая палица опять не в той руке!
Но даже два дракончика не могли его остановить. Людоед с мрачной решимостью продолжал свой путь, теснее прижимаясь к стене, и только уголком глаза видел, что первый детеныш опять идет следом.
Через некоторое время еще несколько маленьких драконов осторожно появились из темноты вслед за своим отважным близнецом. Заметив это, Чалтифорд громко выругался, а, повернув голову, увидел, что еще больше детенышей присоединились к дракончику, преградившему ему путь вперед.
Людоед не сомневался в том, что ему делать — он должен идти дальше. Сокровище притягивало его, и Чалтифорд не собирался отказываться от заслуженной награды. Ничтожные ящерицы смотрели на него огромными, зачарованными глазами, но не сделали ни малейшего движения назад, когда он подошел ближе. Отмахиваясь палицей от тварей, подбирающихся с тыла, людоед опять попытался переложить оружие в другую руку и только тут заметил маленького дракона, свернувшегося в расщелине прямо у него под носом.
Чалтифорд моргнул, сводя глаза к переносице, чтобы разглядеть тварь, сидящую меньше чем в футе от его лица. Глаза дракончика злобно вспыхнули, маленькие челюсти раскрылись, обнажив ряд по-настоящему крупных зубов, и он вдохнул побольше воздуха. На вздымающейся груди оттопырились золотые чешуйки, и небольшой клубок пламени извергся из широко раскрытой пасти. Огонь опалил Чалтифорду лицо, испепелил брови и обжег кожу на приплюснутом носу.
Взревев от боли, людоед отшатнулся, потерял равновесие и рухнул с уступа. Он молотил руками и ногами по воздуху, пока не приземлился спиной на груду зубчатых валунов, усыпавших дно ямы. Хрустнули кости, палица отлетела в сторону.
И опять Чалтифорд услышал царапанье крошечных когтей по камню. Даже ослепленный огнем, он легко определил по щелкающим звукам, откуда движутся дракончики. Они подбирались все ближе, с легкостью спускаясь по стенам ямы.
Людоед испытывал мучительную боль, но ему ничего не оставалось, кроме как стонать. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и ничего не видел, хотя изо всех сил старался хоть что-нибудь разглядеть, только с ужасом, стиснув от боли зубы, слушал, как приближаются маленькие драконы. Они подбирались со всех сторон, отвратительная пародия на золотые монеты, окружавшие его во снах.
Теперь Чалтифорд понял, что за вожделение читалось в глазах тварей. Их взгляд выражал одну простую и естественную потребность. Как-никак их мать умерла, и они долгое время оставались в логове одни. Объяснение было простым.
Они хотели есть.

Роджер Мур 
ДРАКОН В НЕДРАХ 

Поздней весной во время грозы прибыло с утренней почтой третье извещение о выселении. Домохозяйка знала о гномах и их механических штучках не понаслышке (она однажды попала в Устройство Облегчения Входа и Выхода) и поэтому предпочла общаться со своим низкорослым жильцом с некоторого расстояния.
Промокший под дождем почтальон тоже знал о гномах не понаслышке, поэтому давным-давно научился не класть руку в щель-ловушку стального Приемника Посланий перед конторой гнома. Он подошел ближе со всеми возможными предосторожностями. Держа письмо за уголок, почтальон аккуратно опустил его, стараясь не стоять прямо перед ящиком и не прикасаться к металлу, легонько подтолкнул внутрь и стремительно отдернул руку. Крышка с громким звоном захлопнулась. Почтальон с облегчением вздохнул и продолжил свой путь, радуясь, что не повредил пальцы.
Когда прибыла почта, Гильбеншток, лицо, которому было адресовано письмо, работал, сидя за столом. Он не обратил ни малейшего внимания на то, что огромный механизм, установленный у стены рядом с входной дверью — Реактивный Перехватчик Почтовых Посылок и Конвертов (Переработанный), — ожил и громко запыхтел. Письмо не оказалось изрезанным в конфетти ножами для открывания писем (судьба первого извещения о выселении), не попало оно и в цилиндры конвейера для писем, где могло бы испачкаться в масле и превратиться в нечто напоминающее слишком долго использовавшуюся жирную тряпку (судьба второго). Механическая рука аккуратно выхватила конверт с ленты конвейера, скомкала в шарик размером с персик и положила на стол гнома.
Еще пятнадцать минут Гильбеншток наносил завершающие штрихи на последний комплект планов гигантской бурильной машины, которая могла пробурить сквозь гору идеальное треугольное отверстие, если предположить, что кому-то когда-либо это понадобится.
«Нельзя знать заранее, какова будет следующая тенденция в бурении туннелей». Эта фраза была одной из любимых фраз Гильбенштока вместе с «На этом закончим», или «Я только вчера отправил квартплату почтой», или «Когда я приведу ее в действие, мы, конечно, должны быть готовы к сопутствующему ущербу».
— На этом закончим, — удовлетворенно произнес Гильбеншток, откладывая перо в сторону, автоматически потянулся к скомканной бумажке на покрытом почтовой бумагой столе и развернул ее, не отводя глаз от завершенных набросков. Горя от возбуждения, он пробежал взглядом уведомление о выселении, положил его на двухфутовую груду бумаг в коробке с этикеткой «Сделать» и слез с табуретки. Потянувшись, гном расправил мятую рабочую одежду и вышел на кухню, громко захлопнув за собой дверь.
— Брокколи нет, — проворчал он, бегло осмотрев полки. — А я определенно говорил вчера Сквибу купить ее на рынке. — Гильбеншток вернулся к дверям и заглянул в кабинет. — Сквиб! Скви-иб!
Из-под одной из многочисленных кип писчей бумаги около кабинета донеслось шуршание. Через несколько секунд жалкого вида гном всего на полфута выше Гильбенштока, который был ростом три фута семь дюймов, выполз из-за кипы и нетвердо встал на ноги. Овражный гном — каштановые волосы неровно подстрижены, борода торчит во все стороны, как будто его ударило молнией — косоглазо поглядел на хозяина и поприветствовал его, растянув губы в улыбке и продемонстрировав кривые зубы.
— А, вот ты где, — сказал Гильбеншток, возвращаясь на кухню, — Прекрасно. Я хотел перекусить и искал брокколи. Я как раз закончил работу над новым комплектом планов, которые непременно улучшат наше неустойчивое в последнее время финансовое положение, и намереваюсь отослать его потенциальным…
Овражный гном, тоже голодный, двинулся в сторону кухни и был почти сбит с ног, когда гном-механик резко распахнул дверь и выбежал прочь, вытаращив глаза так, что они стали размером с блюдце.
Подбежав к груде бумаг, помеченных «Сделать», Гильбеншток схватил сверху измятое извещение о выселении, поднес его к настольной лампе и перечитал во второй раз.
— Великий Реоркс! — вскричал он. — Я только вчера отослал арендную плату, а может, это было неделю или две назад, но не могу поверить, что она вышвырнет меня из моей конторы! Она говорит, что я задолжал ей за три месяца!  Это невозможно, я помню, как заполнял банковский счет, вложил его в конверт и вручил его прямо тебе, Сквиб, а счет покрывал нашу арендную плату на следующие три…
Голос Гильбенштока затих, когда он увидел, как осветилось преданное лицо Сквиба. Овражный гном полез в задний карман штанов и вытащил комок испачканной, смятой бумаги. Широко улыбаясь, он поднял его вверх и вручил гному.
Гильбеншток ощутил необходимость присесть. Он вытащил табуретку, уселся и развернул бумагу, а тщательно изучив ее, закрыл глаза. Бумага упала на пол.
— Ты был должен послать это, — сказал гном-механик, не глядя на Сквиба. — Все остальные наши деньги я потратил на еду, и мне пришлось еще и занять для оплаты аренды мастерской, так что наш банковский счет пуст. Как раз сейчас я рассчитывал на заказ, геологические разработки, но нас выселяют, а я собирался приготовить брокколи… Правда, мы можем пообедать на какой-нибудь мусорной свалке, если только меня не стошнит.
Гильбеншток глубоко вдохнул, а затем выпрямился во весь свой небольшой рост, рассеянно погладил белую бороду и расправил зеленый жилет.
— Мы все же продержимся, терпеливый Сквиб, — продолжил он, хотя овражного гнома там уже не было. — Я прожил среди людей большую часть моей жизни, раньше тоже случались трудные в финансовом плане времена, и они всегда, рано или поздно, заканчивались. У справедливого дракона есть мужество, он знает, что делать, и делает это, и мы должны изнутри походить на драконов, быть сильными, храбрыми и решительными. В точности как драконы, Сквиб.
Но тут же Гильбеншток пал духом. Неудача, скорее всего, означала, что ему придется покинуть могущественный Палантас, жемчужину всего Ансалона, и вернуться на родину гномов — гору Небеспокойсь. Потребность в геологических разработках на горе Небеспокойсь была определенно больше, поскольку это был дремлющий вулкан, но получить плату за работу представлялось нереальным. Главный Банк Небеспокойсь после Войны Копья переключился на новую систему учета, и теперь финансы многих сотен предприятий и организаций велись крайне запутано и нечестно. Двенадцать лет назад Гильбеншток уехал оттуда попытать удачи в Палантасе.
Прожить здесь было нелегко. Двенадцать лет он потратил, занимаясь случайной работой за жалкие гроши во враждебном городе, по мелочам накапливая деньги и материалы для создания собственного предприятия и собирая детали, необходимые для создания Железного Дракона, великой бурильной машины, главной цели его жизни. Двенадцать лет он потратил, изучая особенности поведения людей, и так в этом преуспел, что сам поражался, обнаруживая, что иногда думает и говорит, как они, короткими предложениями. Самыми лучшими за все эти годы были мгновения, когда он работал на складе, арендованном в нескольких кварталах отсюда, над Железным Драконом, прилаживая каждые болт и гайку на место.
Гном-механик состроил гримасу, неосознанно потирая свой огромный нос. Он не хотел уезжать из Палантаса. Ему нравилось в большом городе, изобилующем чудесами и волшебством, полном болезненной красоты и жалкой нищеты. Он был рад, что покинул шум и тесноту горы Небеспокойсь, чтобы увидеть «настоящий мир».
Гильбеншток не был похож на остальных гномов. Хотя бы он иногда понимал людей. Но что самое замечательное, его изобретения чаще работали, чем нет. Одно из них даже обладало товарными качествами — его Полу-Герметичный Приемник по Уничтожению Загрязнений Растворением, Намагничиванием и Вращением. Но его еще надо было доработать, чтобы грязное белье не превращалось в лоскутки порванной ткани.
Ему жилось здесь хорошо. У него было свое дело. У него был Железный Дракон. У него был верный Сквиб, его единственный друг и единственное лицо, которому он доверял управление Железным Драконом. Несмотря на то, что овражный гном не мог произнести ни слова, к управлению механизмами у него был настоящий талант.
Но радоваться было нечему. Они со Сквибом умрут с голоду в мастерской, где можно съесть только моторное масло и машинные детали. Нет, правильнее будет сказать, что он умрет с голоду. Сквиб обычно питался на помойках за овощной и мясной лавками, Гильбеншток же был слишком горд, а желудок его был слишком слаб. Гном печально воззрился на свои туфли. Никаких новых мыслей в голову не приходило, кроме единственной — может, у моторного масла есть какая-нибудь питательная ценность.
Внезапно раздался сильный стук в дверь. Гном-механик подпрыгнул, а затем громко позвал Сквиба — овражный гном опять исчез. Ворча себе под нос, Гильбеншток ступил на порог и резко распахнул дверь.
Снаружи под проливным дождем стояли три человека, не обращая внимания на потоки воды, стекавшие по их лицам. Один — неуклюжий и рыжебородый, другой — высокий и черноволосый, третий — мускулистый и светловолосый. По непонятной причине Гильбенштоку сразу же показалось, что все трое — братья.
— Хорошо… сударь, — сказал стоявший ближе всех рыжебородый мужчина. Он улыбался, но запинался на каждом слове, как будто говорил на незнакомом языке. — Горнодобывающая служба Гильбенштока, вот что мы ищем. — Мужчина замолчал, ожидая ответа.
Гильбеншток моргнул, дыхание его участилось. Все трое глядели на него как-то странно, но не казалось, что они вооружены или настроены враждебно.
— Я — Гильбеншток, — в конце концов, произнес он, вспомнив, как говорить по-человечески.
При этих словах все трое широко улыбнулись, показав зубы.
— Гильбеншток очень хорошо, — сказал рыжебородый. — Очень хорошо. Шахты мы желаем обзор от вас. Вы мы хотим нанять.
Гном-механик непонимающе воззрился на них.
— Вы хотите нанять меня, — повторил он. Затем до Гильбенштока дошло. — О! — Он от удивления раскрыл рот. — О! О да!
Совсем потеряв голову, гном захлопнул дверь и бросился в кабинет к своему столу. Он беспорядочно разбросал бумаги, пытаясь найти архив, затем вспомнил про дверь и помчался назад, в панике распахнув ее настежь. Трое мужчин все еще стояли под дождем и мокли.
— Клянусь Реорксом? — закричал Гильбеншток. — Проходите! Проходите сейчас же!
Они вошли, словно не замечая, что совсем промокли, а Гильбеншток принялся освобождать от бумаг достаточное количество стульев, чтобы всех усадить. Сквиб появился из продуктового шкафа, в его жалкой бородке застряли хлебные крошки и наполовину прожеванные кусочки сушеных фруктов, и был занят работой: принести промокшим под дождем заказчикам теплые чашки свежего козьего молока. Трое мужчин молча заглянули в свои чашки, а затем аккуратно отставили их на ближайшие груды бумаг.
— Прошу прощения за внешний вид помещения, — сказал Гильбеншток, не в силах сдерживать возбуждение. — Дел особо не было, из-за погоды конечно, но я не терял надежды на то, что благородным господам вроде вас понадобится профессиональная помощь в делах, связанных с геологией, петрографией, минералогией или даже гомологией, такое случается, а я в своей гильдии получил первую степень по горному машиностроению и геологии и вторую по механике.
Он замедлил темп речи и остановился. Трое мужчин опять смотрели на него как-то странно. На какое-то мгновение Гильбенштоку пришла в голову ужасающая мысль о том, что если он протянет руку и дотронется до одного из них, то человек окажется пустым, как манекен из папье-маше. Дрожь пробежала у него по спине, но гном подавил эту мысль.
— …но как бы там ни было, все это просто болтовня, — поспешно закончил он. — Какого рода профессиональная помощь вам нужна?
Все трое переглянулись, а потом посмотрели на гнома-механика. На этот раз заговорил светловолосый гигант.
— Шахта нам надо, — начал он, но затем исправился: — Нет, шахта есть у нас. Вы нам надо горные работы. Понятно? — Когда Гильбеншток кивнул, человек продолжил: — Шахта, какая есть у нас, сломалась.»
— Обвалилась, — поправил черноволосый. — Упала в горе.
— В горах, около Палантаса, — вставил рыжебородый.
— Да, шахта, которая есть у нас, обвалилась. Нам нужно обзор. Шахту мы должны раскопать. Вы нам нужны раскопать. Понятно?
— Да, конечно, — ответил Гильбеншток. — Вы хотите, чтобы я изучил вашу обвалившуюся шахту, проверил» насколько она безопасна, и по возможности посмотрел, содержит ли она все еще какие-либо руды или другие полезные ископаемые. И вы хотите, чтобы я все раскопал.
— Да, — сказал светловолосый. — Рабы у вас есть копать?
— Рабочие, — резко поправил черноволосый.
— Рабочие, — быстро кивнул светловолосый, стряхнув капли воды с длинных прядей. — Да. Рабочие.
«Какое совпадение», — подумал Гильбеншток.
— Так случилось, что у меня как раз есть машина, которая копает. Я ее изобрел. Присутствующий здесь верный Сквиб является Бортовым Пилотом Командного Отсека Правого Борта. Сквиб будет управлять машиной, и она откопает вам шахту.
Люди переглянулись и своеобразно развели руками.
— Мы слышали говорить машина, — сказал рыжебородый, повернувшись к гному. — Как катапульта?
— Нет, нет, нет, совсем не как катапульта. Не осадная машина. Это копательная машина. Железный Дракон. Я сам ее построил. С помощью преданного Сквиба, конечно.
— Дракон? — спросили одновременно рыжебородый и светловолосый, широко открыв глаза от изумления. — Дракон?
Гильбеншток неожиданно рассмеялся, расслабившись:
— О боги, нет! Это не настоящий дракон. Простите за оговорку. Это огромная машина, механизм, работающий на пару, который движется на колесах как быстровоз… о, да вы, наверное, таких не видели, если только не были на горе Небеспокойсь, но ладно-ладно, речь не об этом. В округе нет настоящих драконов — по крайней мере, таких, о которых стоило бы говорить, — со времен Войны Копья, уже пятнадцать лет, так что здесь вполне безопасно, более-менее. — Он засомневался, но затем осмелился: — Знаете, не хочу показаться грубым, конечно, но я вынужден спросить — исключительно из собственного огромного любопытства, понимаете, я подвержен ему с малых лет, — но мне кажется, что вы не отсюда, не из Палантаса. Я как раз подумал, что у вас… очень интересная манера говорить, и мне она так понравилась — поверьте, в этом нет ничего плохого, — но мне показалось, ну, что вы здесь проездом откуда-то еще, может даже не издалека, — закончил он, закашлявшись. — Это не очень важно, и мы можем…
— Восток, — сказал рыжебородый. — Восток мы отсюда, очень далеко. И вот вы нанять мы желаем, сделать обзор.
— Конечно, — ответил Гильбеншток, смутившись и радуясь возможности сменить тему. Новая мысль немедленно пришла ему в голову: — Гм, я надеюсь, вы не посчитаете, что я слишком забегаю вперед, обращаясь к вам с просьбой, но мне потребуется предварительная оплата, если возможно, — задаток, понимаете.
Светловолосый гигант снял с пояса мокрый кошель и бросил его гному. Тот несколько растерялся — мешочек оказался легче, чем он надеялся. Он рассчитывал получить стальные монеты. Кошель слабо позвякивал.
Нервы Гильбенштока были напряжены до предела событиями этого утра. Он развязал шнурок и заглянул внутрь мешка, повернув его так, чтобы лампа осветила содержимое.
— О, — произнес гном приглушенным голосом.
— Деньги у нас нет, — сказал светловолосый. — Алмазы — да, но деньги у нас нет. Алмазы вы брать?
Произошла заминка, пока Гильбеншток решал, падать ему в обморок или нет.
— Конечно, — наконец пропищал он. — О, конечно.
Вся троица улыбнулась, обнажив сверкающие зубы.
Через два часа после того, как люди ушли, Гильбеншток шлепал по лужам длинными кривыми улочками Торгового Района Палантаса. Он забыл застегнуть плащ и надеть сапоги, но его совсем не беспокоило то, что он насквозь промок. Гном-механик бежал так, как будто ничего не весил. Он только что заплатил домохозяйке и владельцу склада, каждому на год вперед, хотя домохозяйка потребовала арендную плату в двойном размере как обеспечение в случае будущих неплатежей. Оставшиеся драгоценности Гильбеншток, разбогатевший выше всяких мечтаний, запер в торговом банке. А когда ему заплатят всю сумму после завершения горных работ, он станет еще богаче. Финансовые проблемы навеки отошли в прошлое.
Дождь на некоторое время прекратился. Темно-серые облака укрыли крутые склоны Вингаардских гор, окружавших древний город. Притихшие ослы и лошади, промокшие и несчастные, смотрели на пробегавшего мимо гнома. Он уже различал красную крышу мастерской и ускорил шаг, хотя выдохся и чуть не валился с ног от полного изнеможения.
У огромных двойных дверей мастерской Гильбеншток замедлил темп и остановился, тяжело дыша, прислонившись головой к отслаивающейся краске. Отдышавшись, он стал на ощупь искать в карманах ключ от висячего замка, но не нашел. Гном ужаснулся, подумав, что забыл кольцо с ключами дома или потерял по дороге, когда носился туда-сюда, отдавая долги. Но вскоре, засунув дрожащую руку в карман штанов, он нащупал холодный металл — ключи оказались в целости и сохранности.
Ослабев от облегчения, Гильбеншток аккуратно вставил один из ключей в цепной замок, закрывавший двери. Поворот руки, и замок открылся. Гном чуть-чуть приотворил дверь и проскользнул внутрь.
Холодный воздух был пропитан запахом масла и смазки, от полудюжины металлических шаров, подвешенных к высокому потолку на тонких веревках, струился бледный свет. Гильбеншток дорого заплатил молодому магу, чтобы тот наложил заклинание постоянного света, но это того стоило. Светильники безопасно освещали его мастерскую в любое время дня и ночи, позволяя работать, пока он не начинал валиться с ног от голода или усталости.
Над Гильбенштоком возвышался, почти заполняя огромный склад своими ошеломляющими размерами, результат его многолетнего труда. Гном глубоко вдохнул и взглянул на свое творение со слезами радости на глазах.
Черное чудовище крепко спало, не подозревая о его присутствии.
Железный Дракон в длину равнялся трем сцепленным фургонам, в ширину же был втрое больше. Из-за колоссального веса мощенный камнями пол под шестью его высоченными колесами на полфута вдавился в землю. Основная часть представляла собой огромный железный цилиндр. — паровой котел, положенный набок, — из которого торчали в разные стороны трубы и клапаны, похожие на шишковатый черный плющ. Высоко сзади с обеих сторон были установлены две обитые железом кабины для пилота и командира — Сквиба и Гильбенштока соответственно. В передней части цилиндра располагался массивный блок передаточных механизмов и приводных валов, от которых выступали три суживающихся к концу огромных горных бура серого цвета с голубым отливом, два снизу и один сверху, каждый толщиной с шею дракона. Клыкастые концы буров висели в воздухе высоко над головой гнома, тускло мерцая в магическом свете.
Невероятно огромная холодная машина была страшнее ночного кошмара. Гильбенштоку же она казалась прекрасной, как лицо возлюбленной. По мощности механизм превосходил целую армию драконов. И всего через какие-нибудь несколько дней ему предстояло отправиться в свой первый путь.
— Спасибо тебе, Реоркс, водивший моей рукой, — прошептал гном, ощутив внезапную робость в присутствии собственного творения. Затем он глубоко вдохнул, вздернул подбородок и шагнул в мастерскую, чтобы полностью смазать и проверить машину.
Гильбеншток утратил счет времени. Весь измазанный сажей, он что-то мурлыкал себе под нос, работая под ходовой частью центрального колеса правого борта, проверяя рессоры. Кроме пары птичьих гнезд и обычных следов мышей и крыс, огромная машина ничуть не пострадала за прошедшее с тех пор, как он видел ее последний раз, время. Гном потянулся, чтобы проверить, плотно ли закреплена на винте гайка.
Вдруг что-то с металлическим звоном упало на пол справа от него. Удивившись, Гильбеншток оглянулся и увидел блестящий стальной ключ, которым он открывал ворота. Ключ лежал на мощеном полу поперек щели между двумя камнями.
Прямо за ключом около колеса стояли два черных сапога, мокрые и грязные. Когда он взглянул на них, носок одного из сапог слегка пошевеливался, сгибаясь и разгибаясь.
— Время летит незаметно, если проводишь его с пользой, а? — спросил незнакомый человеческий голос.
Гильбеншток очень медленно выдохнул. Он почувствовал необоснованное желание уползти в механическое нутро Железного Дракона и спрятаться. Дрожащими пальцами гном осторожно подобрал ключ.
— Ты забыл его в замке, — произнес голос над сапогами, растягивая слова.
Гильбеншток прикусил нижнюю губу. Может, это какой-нибудь назойливый городской стражник? Если так, то дело легко уладить: когда речь зайдет о взятках, деньги у Гильбенштока, несомненно, отыщутся.
Гном взял себя в руки.
— Спасибо, — выкрикнул он, спешно заканчивая проверять гайку и винт. — Я присоединюсь к вам через минутку, если вы подождете. Я тут немного занят. Как правило, небольшой ремонт всегда занимает много времени.
Человек отошел назад, ожидая, пока Гильбеншток, ворча, вылезет из-под ходовой части, стараясь не задеть шатун, который соединял вместе три боковых колеса. Выбравшись и посмотрев на посетителя, гном с первого взгляда понял, что человек не имеет ни малейшего отношения к городским стражникам.
Как и все люди, он был высок, черные, сильно вьющиеся волосы обрамляли рябое лицо с землистого цвета кожей. Кольчуги на нем не было, оружия — тоже, по крайней мере, насколько заметил Гильбеншток. Одежда его была совершенно сухой, за исключением сапог, голову прикрывала невысокая серая шляпа — гном-механик видел такие в основном на приезжих из центральной части Ансалона, окрестностей Восточных Дебрей.
Гильбеншток посмотрел за спину человека и увидел, что входные двери плотно закрыты.
— Интересно, — сказал человек, разглядывая железную громадину рядом с гномом. Он что-то жевал, возможно кусочек ароматной смолы или камеди — эта сласть приобрела повсеместную популярность после Войны Копья. — Ты сам построил?
Несмотря на то, что ему было не по себе, Гильбеншток ощутил гордость:
— Ну да, это сделал я. На то, чтобы все это собрать, ушло двенадцать лет, подобрать все необходимые детали и… и все остальное. — Он прочистил горло. — Признаюсь, я не ожидал, что окажусь сегодня утром у себя в мастерской не один. Господин э-э?…
Человек кивнул, не обращая внимания на намек. Он продолжал жевать смолу, оценивающим взглядом осматривая Железного Дракона.
— Деловой маленький парнишка, н-да…
Гильбеншток разозлился. Очень давно никто не вел себя с ним с такой беззастенчивой грубостью, отпуская замечания по поводу его роста.
— Да, — отрывисто сказал он. — Теперь разрешите мне вернуться обратно к…
— Эта штучка как, безопасна или взрывается, если ее завести? — спросил человек с усмешкой. — С гномскими штучками надо держать ухо востро, ведь так? Только не обижайся.
Гильбеншток на мгновение онемел.
— Так знай же, это не заурядное устройство, — наконец сердито сказал он. — Я предусмотрел все необходимые для безопасности детали, нет совершенно никакой опасности взрыва из-за неисправности парового котла, если командир левого борта держит клапана сброса давления открытыми, пока механизм находится в бездействии, и если за уровнем воды следят надлежащим образом. Нагревательные элементы не нуждаются в горючем и очень просты в обращении, поскольку их происхождение связано с магией, и осмелюсь сказать, что ездить на лошади опаснее, так что будет необоснованно предположить, что, несмотря на несчастные происшествия в прошлом, только из-за того, что что-то сделано гномами, оно представляет действительный источник опасности для…
— Эта штука приводится в действие паром? — перебил человек. Он, казалось, развеселился. — Этими большими сверлами на носу она пропалывает клумбы? Паровой пропалыватель цветов?
Это была последняя капля. Гильбеншток расправил плечи:
— Извини, но с меня хватит этих разговоров, я собираюсь попросить, чтобы ты был так любезен удалиться и позволил мне продолжить работу, поскольку это очень важно, и у меня просто нет времени на пустую болтовню…
— У тебя сегодня утром были посетители, — неожиданно сказал мужчина. — Трое парней, не так ли?
— А если и так, то что? — возмутился Гильбеншток. Человек ответил не сразу. Вместо этого он подошел поближе к Железному Дракону и потер большим пальцем по окрашенной в черный цвет трубе, которая шла над верхней надколесной дугой.
— Они представились?
— В отличие от некоторых они… — Едкое замечание замерло на губах Гильбенштока, когда, к своему удивлению, он осознал, что эти трое не представились, и не мог припомнить, чтобы их об этом просил. — Не скажу, — закончил гном. — Какое тебе, собственно, до всего этого дело?
— Ну… скажем так, в некотором роде я и эти трое занимаемся одним и тем же. Пытаемся что-то найти. Мне просто любопытно, что они разыскивают. По причинам личного характера. — Человек прислонился к надколесной дуге, а затем неожиданно посмотрел на Гильбенштока почти по-приятельски. — Ты ведь занимаешься горным делом, верно?
«Если бы я был больше, — подумал гном, — я бы дал ему кулаком прямо в нос и одной рукой вышвырнул за дверь. — Его кулаки беспомощно сжались. — Если бы я только был больше…»
— Верно? — переспросил человек, подняв брови.
— Да, — буркнул гном.
Мужчина улыбнулся:
— Они хотят, чтобы ты что-то для них вырыл?
— Это, — медленно произнес Гильбеншток, — касается только меня и моих клиентов.
— Хм… — Человек поднял взгляд и задумчиво воззрился куда-то поверх головы гнома. — Может быть. — Он подумал еще мгновение, потом посмотрел в сторону на молчаливую громаду Железного Дракона. — Ты согласился?
— Я сказал, что это касается только меня и моих клиентов, а ты ведешь себя хуже гоблина.
Мужчина перестал жевать, его улыбка погасла. Он почти печально покачал головой, выдохнул через нос и взглянул на гнома сверху вниз холодными пустыми глазами.
Гильбеншток перестал дышать — от испуга, что он зашел слишком далеко, его гнев испарился — и сделал шаг назад, внезапно осознав ограниченность своих физических возможностей.
Прошло несколько долгих секунд. Человек спокойно потянулся за чем-то под плащом и не спеша, вытащил предмет.
Холодный верхний свет высветил поверхность блестящего стального клинка. Это был охотничий нож больше обычного по размерам, с одной режущей кромкой и глубокими желобками для отекания крови — почти меч для Гильбенштока. Оружие было украшено красными рунами. Гному стало худо.
«Я должен бежать, — пришла ему в голову безумная мысль. — Мне надо отсюда выбраться». Но, что ужаснее всего, его парализовало от страха, он был не в состоянии ничего предпринять и только изумленно таращил глаза.
Человек поднял охотничий нож и начал царапать им по трубе Железного Дракона, смахивая чешуйки краски пальцами. Соскоблив участок длиною в фут и шириною в полдюйма, мужчина кивнул, как будто был удовлетворен проведенным осмотром.
— Хорошая работа, — сказал он, опустив руку с ножом. Огромный клинок был направлен Гильбенштоку в ноги. — Думаю, мне лучше уйти, чтобы ты мог продолжить работу.
Гильбеншток ничего не ответил, не в силах отвести взгляд от ножа.
Человек слегка улыбнулся и кивнул, затем повернулся и пошел к двойным дверям. Почти дойдя до них, он развернулся. Нож был убран.
— О, знаешь, я тут подумал, — произнес он. — Если бы твои клиенты вдруг про меня узнали, это, как ни посмотри, было бы нехорошо. На твоем месте я не стал бы рассказывать им о нашей короткой беседе.
Мужчина подождал ровно столько, чтобы удостовериться в том, что Гильбеншток понял предупреждение, затем распахнул двери и ушел. Уходя, он обернулся и подмигнул гному. А затем исчез.
Гильбенштоку потребовалось некоторое время, чтобы понять, что снаружи сквозь облака просвечивает солнце. До него донесся уличный шум — цоканье копыт и громыхание телег по булыжникам мостовой. Через пару минут гном нашел в себе силы дойти до дверей и выглянуть.
Человека не было видно.
Гильбеншток плотно закрыл створку, вставил на место тяжелый болт, а затем перетянул двойные двери цепями.
Прохожие заметили, что из склада не доносится ни звука, хотя обычно, если внутри находился гном, там было очень шумно.
На вечер, когда трое людей должны были прийти подписать контракт и объяснить подробности того, чем Гильбенштоку предстояло заниматься, верному Сквибу было поручено приготовить закуску. Гном прекрасно знал, что представления Сквиба о съедобных продуктах не подходят никому, кроме других овражных гномов, но он также верил, что Сквиб, как всегда, заблудится в Палантасе, воодушевившись совершением покупок. Тогда у гнома-механика и его клиентов окажется несколько спокойных минут, чтобы обсудить задание. Если Сквиб вернется рано, то Гильбеншток всегда сможет великодушно позволить овражному гному съесть свою стряпню (наедине с самим собой на кухне и непременно за закрытой дверью).
Трое мужчин явились на закате. Они не озаботились тем, чтобы причесаться или привести в порядок одежду, но Гильбеншток придавал мало значения подобной аккуратности — он поприветствовал их и быстро усадил.
— Да, — вздохнул гном-механик, — целый день прошел с тех пор, как вы заглянули ко мне сегодня утром, господин э…
Все трое одновременно кивнули.
— Э… — промямлил Гильбеншток, обращаясь к рыжебородому, который сидел ближе всех. — Мне чудовищно неудобно, но я забыл спросить, как вас зовут.
На лице человека отразилось понимание.
— Харбис, — представился он. — Харбис меня зовут.
Два других удивились, но потом тоже ответили.
— Клармун, — сказал светловолосый великан.
— Скорт, — произнес черноволосый.
Гильбеншток с облегчением вздохнул.
— О, — сказал он, — не могу выразить словами, как приятно встретить людей, достаточно воспитанных, чтобы представиться, в отличие от некоторых других известных мне. — Гном чуть было не рассказал больше, но вдруг вспомнил об охотничьем ноже. — Хотите козьего молока? — спросил он вместо этого, натянуто улыбаясь, и, схватив кувшин, разлил питье.
Гости взяли чашки и, не притронувшись к содержимому, как и в первый раз, поставили рядом с тарелками.
— Мы вы просили говорить о нашей шахте, которую вас наняли копать, — начал светловолосый гигант. Он сунул руку в вырез жилета из оленьей кожи, вытащил свернутый трубочкой пергамент, аккуратно развернул его и разгладил.
В неровном свете лампы было видно, что лист чистый, за исключением нескольких грубых отметок, казалось сделанных острой, обугленной палочкой. Гильбеншток в замешательстве смотрел на пергамент, пока не узнал Браикальский залив, город Палантас и Старую Южную Дорогу, уходящую далеко в горы к Башне Верховного Жреца, к Соламнии.
Клармун откашлялся и решительно показал на карту.
— Теперь мы здесь, — сказал он, указывая на Палантас. — А скоро мы здесь. — Он провел пальцем к точке, которая находилась на восток от Южной Дороги.
Гильбеншток прикинул, что это место находится где-то в десяти милях от города, и опять почувствовал облегчение. Железный Дракон легко мог преодолеть это расстояние и вернуться обратно на одном полном баке воды.
— Здесь расположена ваша шахта? — спросил он. Все трое кивнули.
— С дороги здесь, вы лететь… — Клармун закашлялся и начал заново: — Вы идти здесь, внутри сухого течения воды.
— Сухой реки, — исправил высокий черноволосый Скорт.
Клармун быстро кивнул.
Гильбеншток почти не покидал пределы Палантаса, после того как приехал сюда, и местность, обозначенная его клиентами, была ему незнакома. У Железного Дракона, однако, были полуподвижная ходовая часть и тяжелые амортизаторы. Он вполне справится с подъемом по руслу реки.
— А дно реки из твердого камня? — спросил он, — Или там ил, или песок?
— Камень, — сказал Клармун. — Очень широко, легко идти.
— Отлично. Здесь-то Железным Драконом и займется Сквиб. — Гильбеншток заметил, каким озадаченным взглядом смотрят на него теперь люди. — О да, добрый Сквиб — рулевой. Мне кажется, я уже говорил об этом. Он будет управлять Железным Драконом в его первом путешествии, У него настоящий талант ко всему, что касается механических штучек, многие, как я заметил, этого не ожидают. По правде говоря, он мне немало помог в строительстве Железного Дракона, я бы никогда не достиг того, что мне удалось, без него. Редкий специалист, вот какое слово, полагаю, сюда подходит. — Гном-механик тактично не стал добавлять «крайне узкий». — Он умница, и сердце у него доброе, вам будет приятно с ним познакомиться. Он однажды нашел способ — о, это, должно быть, обед. Я сейчас вернусь.
Из кухни донесся протяжный свист пара. Гильбеншток слез с табурета и поспешил прочь, из кухни донеслись проклятия и крики боли, и через две минуты гном появился вновь, с мисками разных вареных овощей. Он расставил блюда на столе, по одной миске перед каждым посетителем, и подул на обожженные пальцы. Комбинация Пароварки, Измельчителя и Посудовытирателя была не совсем в порядке.
— Я понимаю, не принято, чтобы подрядчик угощал тех, кто его нанимает, — со счастливым видом произнес Гильбеншток. — Но этот день был настолько исключительным, что, полагаю, мне будет позволено совершить несколько отступлений от стандартного протокола. Что ж, приступим, угощайтесь. У нас тут овощное конфетти, ламинария вместо брокколи, которая на рынке совершенно закончилась, палантасский картофель, сваренный дважды, а вот тут прямо у вашего локтя пикантный кабачок, совсем свежий, а на десерт я испек — хотя знаю, что сейчас и не время, — праздничный пирог Лорда Амотуса с грецкими орехами и взбитыми сливками. Это замечательный пирог, и впервые мне удалось приготовить его, не устроив на кухне пожар. Я положил в него побольше орехов, надеюсь, вы не против. Сквибу так больше нравится.
Никто из троих не притронулся к еде. Рыжебородый Харбис проглотил слюну, казалось, что ему нехорошо.
— Вопрос, — сказал Скорт. Он нагнулся вперед, закрывая руками миску с пикантными кабачками, как будто защищаясь от них. — Как скоро вы вырыть шахту?
— Как скоро? — Гильбеншток зачерпнул ложкой груду овощного конфетти себе на тарелку, — Ну, сразу после того, как вы ушли сегодня утром, я обследовал Железного Дракона… и, м-м, с ним все в порядке, так что мне осталось только приделать водосточную трубу и дозаправить главный котел, что не займет много времени, принимая во внимание, как с утра лил дождь, затем мне нужно проверить в последний раз систему, потом мне нужно получить разрешение от городского совета на проезд через город транспортного средства повышенных габаритов — хотя, возможно, именно здесь я смогу выйти из положения, поскольку власти могут иногда относиться к изобретателям с пониманием, правда не всегда, как мне довелось узнать…
— Как скоро? — терпеливо повторил Скорт.
— Послезавтра, — ответил Гильбеншток. Он потянулся к картошке, но остановился. — Теперь вы можете есть, — сказал он, кивнув на пустые тарелки гостей.
Харбис заметно вспотел. Клармун играл крошечным кусочком жареной картошки. Скорт ни разу не взглянул на стол.
— Два дня, хорошо, — с удовлетворением произнес он. — На шахте мы трое в полдень ждать. Для нас ходить хорошо, увидим вы там. — Он сделал паузу, а затем продолжил: — Помни, вы мы просим не говорить о шахте или копании другим. Секрет наша шахта.
— Простите? — Гильбеншток закончил накладывать еду себе на тарелку и приготовился есть ореховый пирог с взбитыми сливками.
Все трое переглянулись, и затем Клармун попытался объяснить еще раз, с облегчением отложив огрызок картошки:
— Вы об этом, наша шахта, не говорить. Нехорошо все знать. Секрет.
Гильбеншток кивнул:
— Да, мне помнится, вы говорили об этом сегодня утром перед тем… перед тем как ушли…
Гном подумал о человеке с большим ножом в мастерской и внезапно почувствовал, как кровь отхлынула от щек.
«Что здесь происходит?»
— Алмазы мы выдали, наша вы доверять, — сказал Скорт. Его глаза, казалось, увеличились. — Если все о наша шахта узнать, мы иметь для нас большие проблемы, да» проблемы. Наша вы… и ваша друг доверять. Нет затруднение?
На некоторое время воцарилось молчание. У Гильбенштока от страха закружилась голова, но он нашел в себе силы ответить:
— Никаких затруднений. Совсем никаких.
— Нет затруднение, — утвердительно повторил Скорт. — Если затруднение, мы вы должны…
Без стука с шумом распахнулась входная дверь. Подул холодный ночной ветер. Приземистая грязная фигура с корзиной в руках, пошатываясь, шагнула внутрь.
— Сквиб! — закричал Гильбеншток.
Овражный гном с головы до грязных ног был покрыт глубокими, кровоточащими царапинами. Его и так рваная одежда свисала клочьями, а пахло от него так, как будто он долго провалялся в сточной канаве.
— Великий Реоркс! На тебя напали? — Гном-механик так быстро соскочил с табурета, что чуть не упал, и бросился к Сквибу. — Тебя побили?
Сквиб закатил глаза и замотал головой, подняв вверх корзину. Сначала он прикрыл глаза одной рукой, как будто искал что-то, затем сделал стойку, издал короткий шипящий звук, изобразил свободной рукой царапающий коготь и жестами показал сцену битвы с противником кошачьей породы. В конце он опять свободной рукой, сложенной в кулак, размахивая над головой, победоносно поднял корзину вверх и предложил ее содержимое сидящим за столом людям.
Гильбеншток не мог отвести взгляда от корзины, его глаза расширились от ужаса. Почти до краев она была полна дохлых мышей.
Сквиб принес закуску.
Гильбеншток помертвел:
— Сквиб, ради моего двенадцать раз прапрадедушки Мулорбинелло, нет! Мы не предлагаем нашим… нашим гостям… — Его голос сорвался.
Харбис, чье лицо просияло от облегчения, взял корзину с дохлыми мышами у овражного гнома. Все сидевшие за столом заулыбались. Сквиб схватил стул и подтащил к столу, чтобы присоединиться к троице, пока Харбис быстро делил мышей между присутствующими. Они принимали их, нетерпеливо вздыхая.
Гильбеншток схватил свою собственную тарелку со стола и за считанные секунды очутился на кухне. Он надеялся, что посетители извинят его за невежливость. Правда, теперь гном знал — они были дикарями, хотя и носили одежду цивилизованных людей. Усевшись на пол, он попытался откусить кусочек орехового пирога с взбитыми сливками, но вдруг представил его полным мышиных голов или хвостов, мрачно отставил еду в сторону и налил чашку воды, пытаясь побороть тошноту.
«Не каждый, — подумал Гильбеншток, — может ограничиться вегетарианской диетой».

Контракт был подписан на следующее утро, когда Гильбеншток снова почувствовал себя хорошо. Обед имел полный успех, с точки зрения людей, а также Сквиба, поскольку овражному гному достались не только мыши, но и весь ореховый пирог с взбитыми сливками.
День пролетел быстро. Гном-механик попросил нескольких городских стражников почаще проходить мимо его мастерской, охраняя от грабителей, и щедрый взнос в казну городской охраны и вдовий фонд обеспечил благожелательную заинтересованность стражей в том, чтобы гонять от его дверей детей и бродяг. Гильбеншток почувствовал себя в большей безопасности и смог заправить Железного Дракона. Опустив шланг в водосточную канаву возле мастерской, он закачал столько воды, сколько было нужно, в огромный котел бурильной машины.
После того как целый день был посвящен заключительной проверке машины, Гильбеншток привел Сквиба в мастерскую для пробного запуска Железного Дракона. Гном-механик и овражный гном забрались каждый в свою кабину, и Гильбеншток, со своим обычным замечанием о «сопутствующем ущербе», дал знак довести котел Железного Дракона до четверти пара. Сначала в мастерской воцарилась тишина. Однако минут через десять из огромного котла машины послышался негромкий гул. Гильбеншток почувствовал, что Железный Дракон набирает мощь и слегка дрожит. Хотя в Палантасе были приняты строгие законы о шуме после наступления темноты, все люди, которые не могли выносить постоянные удары молотом, давным-давно переехали из этого квартала, так что со стороны города гному-механику неприятности не грозили.
Гул нарастал, пока стены склада не начали содрогаться от звуков такой силы, что гному казалось, будто он их видит. Восковые затычки для ушей и сверхмощная повязка, которой он обмотал голову, очень помогали. Верный Сквиб сохранял спокойствие и невозмутимость. Защитные очки и наушники были ему велики, из-за чего он походил на пучеглазое насекомое. Еще на нем был надет плотно набитый костюм и толстые перчатки для защиты от пара. Гильбеншток был экипирован подобным же образом.
На одной четвертой пара Железный Дракон подавал все признаки того, что он действительно оживает. Маленькая труба около центральной надколесной дуги левого борта лопнула. Сквиб и Гильбеншток натянули рычаги, задергали шнуры, защелкали переключателями и завертели рукоятками, пока не перекрыли утечку. Вскоре после этого из неплотно прикрученного соединения, как раз под головной опорой бура, брызнуло масло, но гном-механик не обратил на это внимания. Пробный запуск превзошел все его ожидания.
Столько же удовольствия доставил Гильбенштоку Сквиб, демонстрировавший свой необыкновенный талант в управлении внушительной машиной. Немой овражный гном не мог сосчитать больше чем до двух, как и большинство его сородичей, но мог разобрать любой механизм и собрать его в первоначальном виде эта способность сотни раз спасала гнома от беды во время работы. Сквиб прошел все проверки на управление, какие только смог измыслить Гильбеншток. Он безошибочно справлялся с множеством сложных датчиков, рычагов, кнопок, измерительных приборов, предупредительных свистков, хронометрических звонков, сигнальных флажков и других устройств Железного Дракона, находившихся в его маленькой кабине. Гном сразу простил Сквибу все обиды — даже вчерашнюю «закуску».
Через несколько минут Гильбеншток снизил давление в котле, не видя необходимости в дальнейших проверках. Завтра на рассвете он доведет пар до максимума, задействует главный привод, и Железный Дракон покатится на встречу с клиентами, к шахте. Это будет исторический момент.
«Быть может, — размышлял гном, — город признает мои достижения и предложит за них какое-нибудь вознаграждение, например памятник и полный мешок денег. Разве можно предугадать».
Машина была полностью остановлена к полуночи, согласно песочным часам, находящимся в мастерской, — единственному стеклянному предмету в помещении, не разбившемуся от грохота. После заключительных починок Гильбеншток жестами показал Сквибу, что не стоит убираться, и они ушли через маленькую дверцу на задворках мастерской. Сквиб сразу же исчез, отправившись рыскать по мусорным кучам.
Гном продолжал путь в одиночестве, наслаждаясь ночным воздухом и стараясь избавиться от громкого звона в ушах. Прошло, наверное, где-то с четверть часа, прежде чем Гильбеншток смог различать нормальные уличные звуки. Что удивительно, все собаки в округе лаяли как бешеные. Множество ламп горело в окнах и комнатах, и, казалось, слишком много людей столпилось на улицах, громко споря и указывая в направлении, откуда шел гном. Он пожал плечами, предположив, что всех выманила на улицу теплая весенняя погода, и фальшиво замурлыкал себе под нос песенку.
Гильбеншток срезал дорогу через узкий переулок и в конце концов вышел на плохо освещенную улицу, всего в двух кварталах от дома. За его спиной в переулке что-то загремело, как будто упал камень, но, обернувшись, он ничего не увидел.
Гном-механик вновь посмотрел вперед как раз вовремя, чтобы не налететь на человеческие ноги.
Крайне удивившись, Гильбеншток, сам того не желая, вскрикнул. Он отступил и посмотрел вверх:
— Клянусь патентом моего предка на обшивку алюминием, я случайно отвернулся! Вы должны простить…
Узнав лицо человека, гному тут же захотелось убежать. Безжалостная рука схватила его за правое плечо и толкнула обратно в переулок. Гильбеншток потерял равновесие и упал.
— Время летит, если проводишь его с пользой, да?
Гном не сразу обрел дар речи. От страха он не смел взглянуть вверх.
— Я не раскрыл твой секрет, — прошептал он. — Клянусь, это так. Если бы ты пересмотрел свои взгляды на то, как приобретают друзей, и отпустил меня, я бы… апчхи!
Мужчина схватил Гильбенштока за промокшую одежду и поставил его на ноги, прижав к стене переулка. Гном был слишком напутан, чтоб звать на помощь. Человек медленно отпустил Гильбенштока, встал на колени — его лицо и фигуру едва можно было различить в темноте — и принялся, как старый заботливый друг, аккуратно отряхивать.
— Как ты тут неудачно упал, — тихо произнес он, закончив, и взглянул в лицо гнома. — Я хочу знать, уезжаешь ли ты из города помогать своим приятелям и когда. И надеюсь, что ты не скажешь, что это не мое дело.
Как Гильбенштоку хотелось дать сдачи! Как хотелось хоть как-нибудь защититься!
— Я задал вопрос, — сказал мужчина.
— Завтра утром, — мрачно прошептал гном. — Мы выступаем перед рассветом.
Человек с отвращением фыркнул:
— Я так и думал, что что-то произойдет, когда услышал, как твой паровой пропалыватель завелся сегодня вечером. Великие Боги Кринна, его было слышно во всем городе. Я не удивлюсь, если добрые горожане сожгут твою маленькую мастерскую в отместку за утраченный сон. Вместо здравого смысла у вас, гномов, собачье дерьмо. И его у тебя еще меньше обычного, коль ты связался со своими приятелями, — После минутного раздумья мужчина тяжело вздохнул. — Ну что ж, малыш, я расскажу тебе, что делать. До того как ты будешь готов уехать из города с тремя большими парнями, ты…
— Зорлен, — произнес голос, похожий на голос Клармуна.
Гном и человек медленно обернулись. В тусклом свете далекого фонаря Гильбеншток различил стоящий у входа в переулок силуэт — кого-то высокого, с мускулистыми руками, с волосами до плеч. Человек замер. Гном ринулся вперед. Всей своей массой он обрушился на стоящего перед ним на коленях мужчину, отбросив его в сторону, и пустился бежать по переулку тем же путем, каким пришел сюда, спотыкаясь в темноте о булыжники и мусор.
Вслед ему раздались проклятия, удары металла по камню и снова проклятия. Шум боя затих вдали, а гном-механик все бежал и бежал.
Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Гильбеншток, шатаясь, добрался до своей двери и в изнеможении прислонился к ней. Его легкие горели, он не мог отдышаться, но, не дожидаясь этого, попытался повернуть дверную ручку. Дверь не открывалась — она была заперта. Гном старался изо всех сил, затем отпустил ручку и пошарил в кармане в поисках связки ключей.
Ключи исчезли.
После бесплодных поисков Гильбеншток уселся на порог и закрыл лицо широкими ладонями с тоскливой мыслью о том, что придется пойти назад и отыскать потерю. Он знал, где сейчас находятся ключи, вспомнив, как что-то звякнуло, когда противник прижал его к стене. Это связка выпала из кармана его жилета.
Гном скорее бы умер, чем вернулся в переулок, но вместе с ключом от дома в той связке был и ключ от мастерской. Если он будет дожидаться рассвета, даже ребенок сможет унести их.
«Будь драконом внутри», — сказал Гильбеншток себе.
Гном знал: он что угодно, только не дракон, знал и то, что может обмануть себя, поверить в свою храбрость и в то, что знает, как правильно действовать, но в настоящем мире это ровным счетом ничего не значило.
В самое темное время ночи Гильбеншток опять очутился в переулке. Оттуда не доносилось ни звука, фонари погасли, темнота была почти непроницаемой. Всю дорогу ему пришлось двигаться на ощупь вдоль стены.
Как и все гномы, Гильбеншток обладал чувствительным зрением, которое позволяло ему различать в темноте источники тепла, но у входа в переулок он не разглядел ничего теплого. Повернувшись лицом к стене, он принялся шарить руками по булыжникам, но под его пальцы попадали только мусор непонятного происхождения да липкая грязь.
Гильбеншток искал ключи целую вечность — он утратил всякое чувство времени.
«Разве я недостаточно страдал?» — спрашивал гном себя. Его руки и одежда были измазаны отбросами, он чувствовал запахи помета животных, гниющих фруктов и плесени, а вскоре унюхал кровь — много крови.
«Не дай мне Боги найти тело, — умолял гном мысленно. — Дайте мне найти ключи, и я пойду. Только найти ключи. Только найти…»
Наконец пальцы Гильбенштока нащупали что-то металлическое. Он медленно опустил ладонь и зажал в кулаке потерянные ключи.
Гном-механик никогда бы не поверил, что можно чувствовать такое облегчение, какое он чувствовал теперь, — как-никак Реоркс оберегал его. Гильбеншток вздохнул, отступил от стены и сразу же споткнулся обо что-то лежащее в переулке за ним. Потеряв равновесие, гном упал на большой предмет, оказавшийся мягким и мокрым, и вскрикнул от испуга — он почти ощутил на вкус резкий запах свежей крови.
На камнях переулка лежало тело, по размерам — человеческое. Оно не двигалось и к тому же было холоднее живого.
«Клармун или тот неизвестный?» — таков был первый вопрос, пришедший Гильбенштоку в голову, когда к нему вернулась способность связно мыслить. Прошла минута, прежде чем гном нашел в себе мужество выяснить это. Он огляделся и прислушался, убеждаясь, что никто не идет, затем медленно склонился к голове мертвеца. Еще медленнее Гильбеншток вытянул руку и дотронулся до волос человека.
Густые, вьющиеся кудри были липкими от высыхающей крови.
«Зорлен… Так назвал его Клармун…» — понял гном.
Зорлен был мертв.
Гильбеншток отпустил волосы человека и шагнул назад. Голова свободно откатилась от тела и ударилась о ногу гнома, оставив за собой кровавый след.
Гильбеншток оцепенел от ужаса и закашлялся, чуть не задохнувшись. Он отступил еще на шаг и упал в обморок.
В руки ему сунули что-то теплое. Гильбеншток взял, не раздумывая, отметив помутненным сознанием, что ощущает запах мясного бульона. Затем кто-то направил его руки ко рту, пролив немного горячей жидкости из чашки. Гном начал пить. Бульон обжигал ему пальцы и рот, но он пил не останавливаясь. Вскоре Гильбеншток поставил пустую чашку на пол и поплотнее натянул одеяло на плечи.
К своему удивлению, он обнаружил, что находится в собственной кровати. Кто-то втащил его ноги на матрас и заботливо укрыл одеялом, подоткнув его.
«Как приятно», — подумал гном. Через несколько секунд он крепко спал.
Мозолистая грязная рука погладила храпящий под одеялом бугорок и подняла чашку с пола. Сквиб осушил последние капли бульона, затем подобрал грязную одежду Гильбенштока и направился к иногда действующему двенадцатифутовому Приемнику-Искоренителю в задней части конторы. У него не было ни малейшего представления о том, что Гильбеншток делал в переулке так поздно ночью при таких ужасных обстоятельствах, но было очевидно, что его хозяину давно пора было вернуться домой. Гному просто повезло, что отважный Сквиб загнал свою добычу, грызуна, прямо в тот переулок, где произошла битва. Иначе… Сквиб содрогнулся, представив, что могло произойти. Наверняка что-то плохое, вроде того, что случилось с тем, другим парнем, Господином-Без-Головы. Сквиб был так потрясен, что даже упустил крысу.
На обратном пути от Искоренителя, который весело постукивал, уничтожая одежду, овражный гном остановился на кухне и налил себе еще чашку бульону. Отхлебнув глоток, он удовлетворенно вздохнул. Из всех блюд, которые он умел готовить, крысиный бульон с пенкой, бесспорно, получался лучше всего. Сквиб надеялся, что хозяину он понравился.

В утреннем небе над горами, окружавшими Палантас, не было ни облачка. Фермеры объезжали улицы на своих телегах, развозя продукты по рынкам. На берегу залива кричали чайки и сердито каркали вороны.
Заскорузлые руки открыли деревянные ставни навстречу рассвету, затем грубо потрясли завернувшийся в одеяло комок на стоящей рядом кровати. Гном-механик сразу проснулся, ловя ртом воздух, и случайно толкнул ногой стул. Пятифутовая стопка бумаг, лежавшая на нем, опрокинулась и рухнула, накрыв гнома кружащимися белыми страницами.
— А-а-а! — пронзительно закричал Гильбеншток, молотя по воздуху руками и ногами и сбрасывая стопки старых записей с кровати, уверенный в том, что на него опять напали.
Сквиб предусмотрительно отступил и спрятался под стол.
Успокоившись и правильно оценив ситуацию, гном-механик откинулся на подушки, пытаясь усмирить неистовое биение сердца. События прошлой ночи, казалось, произошли давным-давно, хотя от этого не стали менее устрашающими.
Сквиб осторожно выполз из-под стола и похлопал Гильбенштока по руке, показывая на окно и на струящийся из него свет. Гном воззрился на окно, а затем в замешательстве посмотрел на Сквиба. И вдруг вспомнил.
— О великие Боги Кринна! — В новом приступе паники Гильбеншток попытался выпутаться из своих одеял. — Нам надо в мастерскую! В полдень мы договорились встретиться с нашими клиентами на шахте!
Следующие несколько минут прошли в полной неразберихе. В спешке натягивая чистую пару штанов, Гильбеншток осознал, что его клиент Клармун, с которым ему вскоре предстояло встретиться, убийца. От этой мысли он порвал штаны, со слишком большой силой втискивая ногу в штанину. Отбросив их, гном принялся искать еще одну пару.
«Но все-таки, — подумал он, — Клармун пришел мне на помощь, так что тут, наверное, простительно некоторое кровопролитие. Возможно». От одной мысли о крови Гильбеншток побледнел. Он не стал завтракать (Пламе-Сохраняющее Устройство Поддержания Равнопотенциального Излучения сожгло все вафли) и вместе со Сквибом, который сжимал в руках теплую чашку с мясным бульоном, выбежал на улицу.
К изумлению гнома-механика, к парадному входу склада были прибиты большие листы бумаги. Прищурившись, он начал читать вслух:
— «Предупреждение. По постановлению городской охраны Палантаса с этого дня механическое устройство, находящееся внутри этого здания, не должно приводиться в действие в пределах города по приказу сержанта Лиама Джероса до тех пор, пока чрезмерный шум, столь бесчеловечно потревоживший население прошлым вечером, не сможет постоянно…» Что за чушь? — проворчал Гильбеншток, направляясь к черному ходу. — Подумать только! После всех взяток, которые он с меня стребовал, — такое! Какая неблагодарность! Сейчас ни у кого нет уважения к деньгам!
Сквиб сочувственно рыгнул. Утирая рукавом рот и бороду, он вошел вслед за боссом в помещение склада.
Всего несколько минут ушло на то, чтобы надеть защитную одежду, перчатки, пояса с инструментами, очки и наушники. Еще столько же времени потребовалось, чтобы все это снять, поскольку и гном-механик, и овражный гном обнаружили, что перед путешествием им необходимо посетить уборную.
— Слишком много волнений, — пояснил себе под нос Гильбеншток.
Вновь полностью экипировавшись, они приступили к последней проверке ящиков с припасами, где хранились еда, инструменты, запасная одежда и ярды чистых бинтов — так, на всякий случай.
Через десять минут гудящий котел был доведен до одной четверги мощности. На половине мощности раздался пронзительный свист, приведя в действие хор сигнальных колокольчиков вокруг двух больших поршней карданного вала. Чудовищный механизм зарычал и задрожал, как будто внутри него происходило землетрясение.
Недобрые воспоминания прошлой ночи испарились. Гном-механик ощущал себя выше, чем на самом деле, даже выше людей. Кровь бурлила и колотилась в его жилах в такт ударным волнам звука, наполнившим склад. С потолка сыпалась пыль.
Гильбеншток взглянул в правое окно на кабину овражного гнома. Одновременно с этим Сквиб посмотрел в левое окно на кабину гнома-механика. Их взгляды встретились. Овражный гном растянул рот в улыбке до своих закрытых наушниками ушей, его косых глаз было почти не видно за защитными очками. Исторический момент приближался.
— Вперед, навстречу судьбе? — закричал Гильбеншток, показывая на ворота, но его голос потерялся в грохоте.
Сквиб со счастливым видом кивнул, хотя не мог расслышать ни слова, и с силой надавил на рычаг. Железный Дракон заработал на полную мощность, поскольку овражный гном задействовал главный привод.
Вдруг гному-механику пришла на ум здравая мысль.
— Сначала откроем ворота, — добавил через мгновение Гильбеншток. — Мы должны следить за сопутствующим… ой!
Было слишком поздно. Заскрипели турбины и поршни, Железный Дракон издал мучительный металлический скрежет, который, казалось, вознесся до самых небес, и, громко стуча шестеренками, накренился вперед.
От грохота у гнома-механика затрещали кости; ударной волной разбило песочные часы в задней части мастерской.
Со смесью удивления, страха и дикой гордости Гильбеншток следил за тем, как гигантские буры вонзились в запертые деревянные ворота склада. Через мгновение Железный Дракон с легкостью пробился сквозь них. Черное чудовище ринулось в разверзшуюся дыру и выкатилось прямо на улицу, на которой, что удивительно, не оказалось пешеходов. Колеса механизма смяли в лепешку брошенную телегу с дынями. Умелые руки Сквиба порхали над рычагами, и Железный Дракон плавно развернулся на колесах правого борта и поехал вниз по улице, которая стремительно опустела. Убегавшие люди были явно взволнованы.
«Как и должно быть», — с гордостью подумал гном.
Даже в самых смелых мечтах Гильбеншток не мог представить себе, что езда на Железном Драконе будет такой. Железный пол глухо стучал, как будто по нему колотил великан, безжалостно ударяя по пяткам. Гному едва удалось сохранить вертикальное положение, ухватившись изо всех сил за рычаги и трубы. Большая часть застекленных датчиков вскоре разбилась, некоторые совсем перестали работать, но Железный Дракон все еще оставался в хорошем состоянии.
А звук! Сам воздух качался, как волны на морском берегу во время бури. Дома, казалось, содрогались от страха и трепета перед изобретением Гильбенштока. Уж точно, горожане встретят его как героя, когда он вернется из своей первой поездки! Сотни людей соберутся в его горнодобывающей службе, его завалят новыми заказами на рытье шахт, а сколько денег он получит, а как будут восхвалять его талант!
Железный Дракон двигался вниз по улице к пересечению со Старой Южной Дорогой, по краям которой росли деревья. Гильбеншток обернулся, но почти ничего не смог различить в вихре пыли и пара, поднимавшемся за ними. Однако он мог сказать, что улица значительно пострадала от их продвижения, и скривился при мысли о том, что придется потратить один-два алмаза на починку дорог, но хорошие отношения с городом того стоили.
Были и другие проблемы. Колеса машины размером с небольшой дом разбили на мелкие кусочки два брошенных фургона, и отлетевшая от одного из них доска неожиданно заблокировала стержень привода левого борта. Пока доску не удалили и Сквиб не восстановил управление машиной. Железный Дракон, накренившийся влево, задел и разнес в щепки полдюжины старых деревьев, выстроившихся в ряд вдоль бульвара.
Повернув на пересечении со Старой Южной Дорогой, Железный Дракон подошел к завершающему этапу своего пути из города. За поворотом перед Гильбенштоком предстали вооруженные булавами невозмутимые всадники в сопровождении мужчины и женщины, облаченных в красные мантии, которые носили некоторые городские маги. Власти находились на расстоянии всего сто футов.
— О-хо-хо, — пробормотал гном.
Он вытянул вверх руку и потянул за шнур, чтобы дать предупредительный свисток перед тем, как снизить скорость машины.
Когда раздался пронзительный звук, оглушенные стражники согнулись пополам. Побросав оружие на землю, широко открыв рты и зажав руками уши, люди бросились спасать свои жизни. Одетые в красное бежали быстрее всех. Гильбеншток решил, что теперь нет нужды останавливаться, и продолжил путь.
За окнами мелькали последние здания на окраине города. Передняя часть Железного Дракона неуклонно поднималась, взбираясь по Старой Южной Дороге на юго-восточном краю Торгового Района. Они достигли подножия гор. Отсюда и на протяжений нескольких миль за пределами города дорога петляла в разные стороны, как пьяная, но на то, чтобы добраться до шахты, если концентрация пара останется высокой, должно было уйти всего несколько часов.
Железный Дракон ударился обо что-то на дороге — бронзовую статую на низком каменном постаменте — и очень высоко подпрыгнул перед тем, как расплющить фигуру и каменное основание в лепешку. Когда гнома подбросило в воздухе, он разглядел через переднее окно что-то впереди на дороге, прямо на пути неумолимо движущейся силы.
Это был человек в черной мантии.
Гильбеншток встал на цыпочки и посмотрел еще раз.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не человек, а эльф. Он спокойно стоял не больше чем в ста пятидесяти футах впереди, безмятежно скрестив на груди руки, и смотрел на приближающуюся машину. Гильбеншток прекрасно разглядел ясные черные глаза эльфа. Они смотрели прямо на него.
Кровь в жилах Гильбенштока застыла.
Даже самые ничтожные гномы-лудильщики в Палантасе знали о Даламаре, Главе Ложи Черных Мантий, одном из самых могущественных из живущих ныне магов. Гильбеншток смутно припоминал, что слышал, как говорили, будто Даламару служат мертвые чародеи, жуткие чудища подчиняются ему и готовы явиться по первому зову. Из-за других слухов о Даламаре Гильбенштока в прошлом мучили кошмары, но увидеть, как темный эльф наяву смотрит на тебя, было еще хуже. Гном попытался дать предупредительный свисток, но шнур раскачивался и никак не давался в руки. Гильбеншток посмотрел направо и увидел, что верный Сквиб борется с застрявшим клапаном и не обращает ни малейшего внимания ни на дорогу впереди, ни на одинокое препятствие.
«Приветствую тебя, Гильбенштокельбурлиндиософамистиладиниар», — произнес бесстрастный голос в сознании гнома. Гильбеншток уже много лет не слышал, чтобы к нему обращались полной формой его имени, и пришел в ужас, словно с ним говорило привидение. Его мысли скакали, как коробка передач с застрявшим в ней бревном.
«Прости за то, что использую прямую мысленную связь с тобой, но говорить нормально нет никакой возможности, — продолжал голос. — Прошлой ночью я проснулся от грохота твоей машины, и всего четверть часа назад мои исследования были прерваны им же. Теперь я обнаруживаю, что твой аппарат не только помешал мне, он разогнал весь транспорт на многие кварталы, довел население города едва ли не до анархии, нанес этому району ущерб стоимостью в много тысяч стальных монет. Меня ни капельки не затруднило бы зашвырнуть тебя и твою несчастную машину в залив, и даже сейчас искушение сделать это крайне велико».
Колени гнома подкосились — пришлось схватиться за оконный выступ, чтобы не упасть. Он похолодел, приготовившись к тому, что должно было последовать.
Улыбка промелькнула на лице темного эльфа, до которого теперь оставалось всего лишь футов пятьдесят.
«С другой стороны, ты нечаянно развеселил меня и доставил мне удовольствие. Мне очень не нравилась статуя Элистана, которую ты превратил в груду обломков. Элистан был великим вершителем добра и глупцом, как мне всегда было известно, а его статуя стояла у меня поперек горла. К тому же она так была на него похожа. Считай, мы квиты. Можешь покинуть этот город невредимым».
Темный эльф превратился в туман и исчез. Всего через три секунды Железный Дракон проехал прямо по тому месту на дороге, где он стоял, и с грохотом двинулся дальше через горы. Еще долго Гильбеншток не смел дышать, ожидая, что Даламар появится опять и все равно выполнит свою угрозу. Наконец он закрыл глаза и открыл было рот, чтобы вознести благодарственную молитву Реорксу…
«Я бы посоветовал тебе не спешить с возвращением, — неожиданно добавил голос. — И лучше иди пешком, если вообще решишь возвращаться».
Больше ничего сказано не было.
Железный Дракон и его команда покинули некогда спокойный город без дальнейших происшествий, если не считать разбитого фургона с фруктами и задавленного глухого опоссума.
После яростных знаков, подаваемых Гильбенштоком, Сквиб, наконец, остановил колоссальное устройство. Это случилось где-то в шестнадцати милях от города, далеко в Вингаардских горах. Пар разлетался клубами во все стороны из труб и клапанов паровой машины, грохот разносился эхом по долинам и ущельям. Гильбеншток обнаружил, что езда, от которой вибрировали все кости, так повлияла на него, что теперь он был временно не в состоянии ходить и подбирать предметы пальцами. Он оказался на земле, свалившись с середины лестницы, и занимался тем, что извлекал острые осколки камней из своих ладоней, когда к нему присоединился Сквиб.
Гном-механик вытащил затычки из ушей и попытался что-то сказать, но не смог даже сам себя услышать из-за непрекращающегося звона в голове. Он беспомощно размахивал руками, затем схватил Сквиба за руку, потащил к левому борту работающей на холостом ходу машины и показал на русло высохшей реки, пересекающее дорогу впереди. Еще несколько жестов — и Сквиб уяснил себе, что им надо ехать вверх по руслу.
На трясущихся ногах они забрались в чрево механизма. Новые разрывы грохота разнеслись по вершинам — Железный Дракон медленно развернулся на колесах левого борта, так что камни летели во все стороны, и въехал на ухабистую почву.
Старая Южная Дорога находилась отнюдь не в лучшем состоянии, но каменистая поверхность дна была просто ужасна. Овражный гном вел механизм значительно медленнее, чем раньше, но Гильбенштока все равно постоянно бросало то на одну, то на другую стену кабины, коробки и ящики скакали вокруг него, он больно, ударялся головой о ближайшие трубы и измерительные приборы намного чаще. Несколько раз гнома чуть не вышвырнуло из бокового окна кабины.
После того, что показалось ему тысячелетием невыносимых страданий, окостеневший Гильбеншток заметил, что Железный Дракон останавливается. Машина слегка закачалась на колесах, затем, несколько раз извергнув пар и лязгнув металлом, затихла.
«Я не только оглох, — думал гном-механик, лежа на полу кабины, обхватив коротенькими ручками трубу, — но к тому же каждая косточка в моем теле разломана на кусочки. Мне придется купить новое тело, а это значит, что нет еще одного алмаза, но это будет того стоить. Если возможно, я попрошу себе тело повыше ростом».
Сквиб, ухмыляясь, — по его виду нельзя было сказать, что он чувствовал себя хуже, — спустил Гильбенштока вниз по лестнице и оживил его глотком мясного бульона из закупоренного сосуда. Гильбеншток вскоре оттолкнул чашку. Кто знает, из чего овражный гном приготовил этот бульон?
Вскоре гном-механик увидел, что Сквиб остановил машину просто потому, что дальше было двигаться некуда. Широкая река когда-то вытекала из похожего на пещеру отверстия в горе. Пещера давным-давно обвалилась, и речка, вероятно, закончила свое существование вместе с ней. Пока Сквиб на скорую руку обследовал Железного Дракона, Гильбеншток выдернул ушные затычки, стащил защитные очки и перчатки, а затем на ватных ногах приступил к осмотру окрестностей.
Пещера в самом деле была вовсе не пещерой, а прорубленным гномами входом в то, что, вероятно, когда-то было шахтой — железорудной шахтой, судя по глыбам красного железняка, усыпавшим землю. Гильбеншток моргнул, проведя руками по плотной каменной кладке, обрамлявшей зарытый вход. Вполне возможно, что те самые гномы, которые в далеком прошлом построили Палантас, выкопали и эту шахту. Гном-механик предположил, что шахта заброшена уже…
— Сотни лет, — вздохнул Гильбеншток. Он обнаружил, что слух к нему вернулся, хотя звон в ушах еще не прекратился.
— Десять веков, — произнес знакомый голос за его спиной.
Сердце гнома сжалось, и он, открыв рот от изумления, развернулся.
Харбис и Скорт стояли всего футах в двенадцати. Они были покрыты пылью, но, судя по всему, жару переносили хорошо.
— Милосердные Боги, ну и напугали же вы меня! — Гильбеншток рассмеялся и поковырял мизинцем в правом ухе. — У меня тут со слухом немного не все в порядке, но скоро он восстановится. Эта та шахта, о которой вы говорили?
— Она, — сказал Скорт. Он стрельнул взглядом на вход, потом опять посмотрел на гнома. — Прости за то, что напугали тебя, но мы отошли на некоторое расстояние за склон горы, чтобы нас не оглушил твой… замечательный Железный Дракон.
— А, да что вы, — великодушно ответил Гильбеншток. Что-то, показалось ему, было не так, как раньше, но гном не мог определить, что именно. — Ну что ж, до захода солнца у нас есть еще пять часов, так что, если вы хотите, чтобы мы начали бурить, мы приступим к делу через несколько минут, после того как мой помощник отрегулирует Железного Дракона для работы. Тяжеловато было сюда добираться, должен я… — Он остановился на середине фразы, на секунду испытав беспричинный приступ страха, затем сглотнул слюну и взглянул на Скорта. — Должен сказать, что ты очень преуспел в языке со времени нашей последней встречи. Стоит похвалить твои способности. Ты осваиваешь язык намного быстрее других. Только не воспринимай мои слова как знак неуважения к остальным, пойми меня правильно, но просто это так необычно.
— Прошу прощения за обман, но нам хотелось показаться не теми, кем мы являемся, — сухо ответил Скорт. — Роль варвара очень помогает мне: иногда выглядеть простодушным, когда это выгодно. Мои товарищи не столь искусны в вашем языке, так что сыграли более естественно. И да, чем скорее ты начнешь бурить, тем лучше. Нам не терпится вновь заняться делом.
— Конечно, — неуверенно согласился Гильбеншток, не в силах придумать, о чем бы еще спросить.
Он обернулся, чтобы взглянуть на вход в шахту, но вместо этого увидел Харбиса, который загораживал ему вид. Мужчина стоял, упирая руки в бока, но на самом деле одна его рука лежала на рукояти длинного кинжала, пристегнутого к правому бедру.
— О… — только и сказал Гильбеншток, испуганно посмотрев на Скорта.
— Просто начинай копать, — посоветовал тот. — Тебе хорошо заплатили за работу, и нам очень бы хотелось увидеть результаты.
— М-м, результаты, — повторил гном. — Конечно. — Он в последний раз взглянул на кинжал Харбиса и двинулся в сторону Железного Дракона, борясь с желанием убежать прочь.
Однако, не дойдя до механизма, гном, во внезапном порыве, остановился и посмотрел назад. Даже начав говорить, Гильбеншток знал, что рискует нарваться на неприятности, но не мог удержаться. Он должен был знать.
— Простите! — выкрикнул гном, — Но я что-то не вижу здесь нашего друга Клармуна! Надеюсь, вы не против того, что я о нем спрашиваю!
Несколько секунд Скорт и Харбис стояли, воззрившись на него. Лезвие кинжала Харбиса на три дюйма высунулось из ножен.
— Клармун задержался в городе из-за одного старого знакомого, — бесстрастным тоном произнес Скорт. — Продолжай заниматься своим делом.
Клинок Харбиса медленно исчез, хотя его мускулистая рука продолжала сжимать рукоять.
Гильбеншток кивнул и продолжил путь, но всю дорогу проклинал себя: «Из любви к деньгам я продал свои услуги служителям Тьмы, и теперь они ждут того, что им причитается. Они оказались отнюдь не неотесанными дикарями, но дальновидными актерами, разыгрывавшими свои роли, тайными охотниками за сокровищами или грабителями. Они, очевидно, считают, что в шахте хранится какое-нибудь сокровище, и ради этого готовы убивать. Меня обманули, как наивного глупца. Я оставался в живых только потому, что был нужен, и еще потому, что они не заподозрили меня в предательстве».
Радостное возбуждение, которое гном испытывал по дороге из Палантаса, испарилось. Теперь он дрожал, предчувствуя острую боль от ножа, вонзающегося в спину, и задаваясь вопросом, как долго ему осталось жить: «Скорт намекнул, что Зорлен им известен. «Старый знакомый»! Старый враг, скорее. Не подозревают ли они, что я рассказал Зорлену об их планах? И что они сделают, если решат, что рассказал?»
Эти вопросы так волновали его, что гном едва мог сосредоточиться на работе, доверяясь своему помощнику. Достойный Сквиб указал на несколько мест, где Железный Дракон за много часов пути получил наиболее существенные повреждения, но в целом механизм показал себя хорошо. Ничто не мешало немедленно приступать к бурению.
Тяжело вздохнув, Гильбеншток махнул людям и предупредил, что бурение скоро начнется. Когда он растолковал, насколько опасны шум и отлетающие камни («Сопутствующий ущерб может быть крайне велик»), люди кивнули и двинулись вниз по руслу реки от греха подальше.
Рассеянно похлопав Сквиба по спине, Гильбеншток полез по железной лестнице обратно в кабину. Забравшись туда, он аккуратно запер за собой дверь и поднял в окнах маленькие заслонки для защиты от каменных осколков, затем он бросил взгляд в окно правого борта, чтобы посмотреть, что делает овражный гном.
Один из больших ящиков с припасами за спиной Гильбенштока сдвинулся и заскрипел. Крышка его открылась. Вздрогнув от неожиданности, гном-механик развернулся. Из ящика поднималась грязная фигура, придерживая одной рукой крышку. Черные курчавые волосы человека промокли от пота, все лицо было в запекшихся кровоподтеках.
— Время летит, когда проводишь его с пользой, а? — сказал он тихим усталым голосом.
Гильбеншток не мог ни слова вымолвить — он онемел от ужаса и удивления.
Человек — Зорлен — помогал головой, стараясь прояснить мысли.
— Это я, мой маленький друг, — сказал он. — Можешь не затруднять себя ответом; мне все равно ничего не услышать из-за шума, который производит твой пропалыватель. Я только хотел поучаствовать в твоем маленьком путешествии в горы. В этом ящике была куча вещей, но мне подумалось, что они вряд ли тебе понадобятся, так что я их выложил, а сам вчера ночью после нашей встречи в переулке залез внутрь. У меня ушло на это некоторое время. Оказалось, что наш друг лучше владеет клинком, чем я предполагал.
Человек скривился и вытащил из ящика вторую руку, перевязанную. В ней был зажат огромный окровавленный охотничий нож.
Гильбеншток обрел дар речи.
— Ты же был м-м-мертв, — удалось ему невнятно пробормотать. — У тебя не было г-г-г…
Зорлен усмехнулся, но тут же его лицо вновь стало серьезным.
— Я казался мертвым, как камень, правда? Я тоже так думал. Труп был очень похож на меня. У них у всех так, знаешь ведь. Смерть преображает всех драконидов-сиваков, не важно они убивают или их. Я должен был сначала удостовериться, что он мертвее мертвого… — Зорлен поднял огромный нож и осторожно провел острием лезвия по горлу. — Самое лучшее средство от головной боли из всех, когда-либо существовавших.
— Дракониды, — оцепенев, прошептал гном.
Зорлен потер уши:
— Дракониды. Я знал, что эта троица что-то затевает. Я следовал за чешуйчатыми ублюдками от Каламана, что к востоку отсюда. Они украли кое-какие бумаги у старого мага, моего друга, разорвав его в клочья. Они знали, что хотят получить и куда им идти. Им, должно быть, сообщила об этом Владычица Тьмы. Они взяли только те бумаги, в которых гномы Палантаса писали о своих шахтах. Мой друг собирал подобного рода старые истории. Потом они убили каких-то крестьян, воспользовавшись их одеждой и обличьем. — Чтобы его услышали, Зорлену приходилось перекрикивать свист поднимающегося снаружи пара. — Гномы что-то обнаружили в этой шахте много лет назад, в Эпоху Силы. После того как они это нашли, гномы перекрыли ствол шахты и никогда к ней не возвращались. Твои три приятеля узнали их секрет. Теперь они хотят получить это и наняли тебя, чтобы ты сделал за них грязную работу.
— Подожди! — перебил Гильбеншток. — Они мне не друзья — они заказчики! Я их раньше никогда не встречал, они пришли только два дня назад! Они меня наняли! И я вовсе не знаю, чего они хотят!
Зорлен вздохнул и кивнул. На заднем плане оглушительно загрохотал огромный двигатель.
— Я так и думал, но не был уверен. Сначала я даже предположил, что ты вполне можешь быть одним из них, но решил, что все-таки нет. Ты делал так много глупостей, вел себя совсем как настоящий гном.
Гильбеншток не знал, почувствовать ему облегчение или смертельно обидеться.
— Как ты мог принять меня за одного из них?
— Излишняя осторожность никогда не помешает. — Зорлен печально улыбнулся, — Если сиваки кого-нибудь убивают, они на время могут принять его облик, не важно гном ты или людоед. Боюсь, что я был несколько невежлив с тобой, не зная, один ли ты из них или просто прислужник. Должен перед тобой извиниться. И вот что нам нужно сделать сейчас…
Зорлен начал подниматься, опираясь спиной о крышку ящика, но внезапно свист сменился оглушительным грохотом, и Железный Дракон накренился вперед. Гильбеншток упал на бок. Зорлена швырнуло на заднюю стенку и ударило курчавой головой о твердый темно-серый чугун. Человек, как тряпичная кукла, вывалился из ящика, растянувшись во весь рост; длинный нож загремел по полу.
— Зорлен!
Гильбеншток изо всех сил пытался привести мужчину в чувство, но безуспешно. Гном быстро схватил свои наушники и защитные очки и надел их, вставив в уши воск. Огромное устройство по мановению руки Сквиба фут за футом катилось вперед.
«А что если дракониды заглянут внутрь и увидят Зорлена? Если Скорт и Харбис разозлятся, пощады не жди». Гному не пришло в голову ничего, кроме как перевернуть пустой ящик, прикрыв им бесчувственное тело Зорлена.
Гильбеншток осторожно поднял окровавленный нож за рукоятку и, немного подумав, положил его под ящик рядом с Зорленом. Похоже, тот говорил правду. Как-никак он не причинил гному вреда, хотя у него была такая возможность. Он заслужил возможность отомстить за своего мертвого друга-мага, хотя гном надеялся, что большой человек не очнется раньше, чем работа будет сделана и они в целости и невредимости окажутся в Палантасе.
Новый шум послышался глубоко изнутри Железного Дракона — тихая равномерная дрожь с нарастающим глухим гулом. Гильбеншток выглянул из переднего окна и увидел, как вращаются огромные сверла, набирая скорость с каждой секундой. Пыль на полу поднималась клубами из-за увеличивающейся вибрации.
Железный Дракон содрогнулся, когда буры соприкоснулись со старым оползнем. Гильбеншток крепко прижал защитные очки. Плотные клубы пыли и осколков камней изо всех окон полетели в кабину. Гном прикрыл рот воротом защитного костюма и пожалел, что не подумал о бронированном шарфе. Не то чтобы это имело особое значение. Ведь он оказался в ловушке в собственной бурильной установке вместе с безумным мстителем, а снаружи ждут люди, которые, скорее всего, вовсе не люди, а кровожадные дракониды-оборотни.
Гильбеншток присел на корточки. Поток осколков и пыли становился все сильнее и сильнее, застилая свет, не давая возможности дышать, но гном с гордостью был вынужден признать, что неважно, насколько плохо сейчас обстоят, дела у него, главное — Железный Дракон работает превосходно.
Когда сверла, наконец, затихли, из-за темноты на уцелевших измерительных приборах и датчиках уже невозможно было ничего различить, к тому же пыль и каменная крошка на три фута заполнили кабину. Гильбеншток открыл заднюю дверь, чтобы выгрести все наружу, и тут же понял, почему так темно: Железный Дракон пробился через вход и находился под землей на глубине приблизительно сто футов.
Гном аккуратно стянул наушники и вытащил воск. Он зажег масляную лампу и, найдя на настенной полке для инструментов щетку, начал сметать пыль с приборов, когда вдруг вспомнил о Зорлене. Гильбеншток осторожно посмотрел на человека, убедился, что тот все еще без сознания, подмел вокруг перевернутого ящика и тихо спустился по лестнице из кабины. Верный Сквиб был уже на земле и обследовал машину. При тусклом свете его широкая улыбка была так же желанна, как солнце в непогоду. Гном-механик и овражный гном обнялись, поздравляя друг друга, затем продолжили осмотр Железного Дракона вместе.
— Я уверен, что все нормально, — раздался через несколько минут голос Скорга. Он с Харбисом шел через раздробленную породу к бурильной машине.
Гильбеншток подпрыгнул — он почти забыл о своих грозных клиентах.
— Просто отлично, — быстро сказал он. — Все действительно идет гладко, никаких долговременных повреждений или неожиданностей, по крайней мере, кроме обычного рода царапин, вмятин…
— Хорошо, — прервал Скорт. — Будь так любезен подождать здесь. — Он сделал знак Харбису, слушавшему с каменным лицом, и оба мужчины, переступив через огромные борозды, оставленные колесами Железного Дракона, пошли вперед по широкому туннелю шахты.
Без света.
— Полагаю, мне следует достать для них из кабины лампу, — пробормотал Гильбеншток, глядя им вслед — Они могли бы добавить алмаз-другой за… — Он не договорил. Мужчины исчезли в темноте, не замедляя шага. Несколько секунд гном просто стоял, выпучив глаза.
— Как странно, — наконец тихо произнес он, сделав шаг вперед и прищурившись. Только тихий шорох камней свидетельствовал о том, что его клиенты продолжают идти, впрочем, его почти не было слышно из-за шипения пара в огромной машине.
Где-то секунд двадцать благоразумие в душе Гильбенштока сражалось с безрассудством. И любопытство — погубившее больше гномов, чем кошек, — победило.
— Добрый Сквиб, — шепнул он другу, который ковырял в носу. — Пожалуйста, подожди меня около машины. Не ходи за мной, только жди, — Он помедлил в нерешительности, потом добавил: — Если эти двое вернутся без меня, ты должен залезть на Железного Дракона, запереться в кабине и отправиться как можно быстрее обратно в Палантас. Остановишься в пределах города и оставишь там машину. Ни перед кем не останавливайся. Хм, если только на нем не будет черной мантии.
Сквиб наморщил лоб, пытаясь запомнить все указания. Хлопнув овражного гнома по спине, Гильбеншток расстегнул свой парозащитный костюм, снял сапоги со стальными носками и пояс для инструментов и пустился вперед по туннелю в одних чулках. Он, стиснув зубы, ступал по каменным осколкам, но на некотором расстоянии от Железного Дракона слежавшаяся земля на дне шахты оказалась достаточно гладкой и ровной, так что идти стало легче.
«Меня убьют, — думал он. — Эти дракониды — если это так — услышат меня, а потом разрежут на кусочки, как ореховый торт со взбитыми сливками. Меня не смогут узнать даже в Гильдии Анатомии, Физиологии и Мясоконсервирования горы Небеспокойсь. Я, наверное, сошел с ума. Я точно сошел с ума. Я должен сейчас же остановиться и вернуться на гору Небеспокойсь и заняться гидродинамикой, как все остальные члены моей семьи за исключением двенадцать раз прадедушки Мулорбинелло, который занялся алюминиевой обшивкой и разбогател».
Гильбеншток увидел впереди свет — холодный, бледный свет, как от солнца туманным зимним утром. Он замедлил свой поспешный бег на цыпочках, ощутив, что пол шахты слегка накренился вниз и стал менее ровным.
Продвигаясь вперед, гном заметил что-то в проходе и остановился, чтобы рассмотреть находку. Это был сапог. За ним был еще один, затем несколько разбросанных частей одежды и еще два сапога. Он не мог сказать, принадлежали ли они Скорту и Харбису, но вещи еще сохранили тепло. Еще они странно пахли. Гильбеншток поколебался, затем приложил рубашку к своему огромному носу, принюхался, и, нахмурившись, отдернул ткань от лица — ему вспомнились ящерицы.
Снизу послышался шум. Гильбеншток пригнулся к земле, затем, бросив рубашку, прокрался вперед. Он услышал, как кто-то кричит, и узнал голос Харбиса. Найдя небольшое укрытие среди камней, гном добрался до него и спрятался.
Сначала ему показалось, что Харбис кричит: «Бравый плеск!» — но тут же услышал более внятный выкрик Скорта: «Кровавый Блеск!» Голоса разнесло эхом. Гильбеншток осторожно выглянул из-за небольшого валуна и увидел обоих, Скорта и Харбиса, совсем без одежды, стоящих в том месте, где туннель выравнивался и переходил в огромный пещерный зал. По сторонам от обоих людей находились огромные, сияющие шары, очевидно из стекла, водруженные на каменные пьедесталы. Поскольку его наблюдательный пункт находился чуть выше и чуть дальше человеческих голов, гном не мог разглядеть, что же находится в глубине.
— Кровавый Блеск! — опять выкрикнул Скорт, затем опустил сложенные рупором руки. — Уж не умер ли он?
— Наша Королева не позволит этому произойти, — сказал Харбис. — Возможно, услышанное им бурение…
— Ш-ш! — Скорт поднял руку. Гильбеншток прислушался и вскоре различил тихий отдаленный гул. Гном сглотнул слюну, стараясь не дышать.
— Он огромен! — прошептал Харбис. — Слишком велик. До того как попадет он сюда, мы… — Он резко отступил назад.
— Проклятие! — рявкнул Скорт, широко раскрывая рот. — Проклятие!
Послышался негромкий ритмичный звук, как будто воздух ходил туда-сюда в больших кузнечных мехах. Этот звук сопровождался сильными ударами, раздававшимися каждые несколько секунд.
Новый голос разнесся по огромному залу. Он походил на слабый раскат грома и одновременно, как ни странно, на шепот.
— Кто взывает ко мне? — медленно произнес голос. — Кому известно мое имя?
Скорт быстро набрал воздуха в легкие.
— Мы взываем к тебе, Кровавый Блеск! — выкрикнул он, хлопнул Харбиса по руке и прошипел: — Теперь изменяйся!
Харбис кивнул, и Скорт первым начал преображаться. Человеческое лицо вытянулось, шея исчезла, руки стали толще; ступни удлинились, на огромных пальцах ног отросли когти, а на лопатках выступили странные бугорки, у основания хребта появился хвост и разросся до самого пола.
Очень быстро бугры на спине Скорта превратились в большие серебряные крылья, лицо стало мордой рептилии, кожа в тусклом холодном свете поменяла цвет с бронзового на белый, а затем ярко засияла серебром. Харбис принял такой же облик всего через несколько секунд.
Гильбеншток пережил Войну Копья, почти ее не заметив, зарывшись в свои геологические и технические изыскания на горе Небеспокойсь. Но слухов о войне до него дошло много, так что гном знал об этих рептилиеподобных тварях. Он знал, что дракониды появляются на свет из зачарованных драконьих яиц, что чешуя у них с металлическим отливом, что, умирая, они взрываются или обращаются в камень, как докладывали уцелевшие члены Подкомитета Вивисекции Опасных, но Потенциально Восхитительных Образцов Местной Фауны горы Небеспокойсь. Он также слышал рассказы о том, что некоторые из драконидов способны принимать облик убитых ими существ. Зорлен был прав.
— Мы взывали к тебе, Кровавый Блеск, — проскрежетал огромный драконид-сивак, некогда бывший Скортом, — Мы прочитали, что тебя поймали в ловушку, в древних свитках гномов и отправились искать.
— Вы нашли меня, — ответил гром в промежутке между ритмичным шумом кузнечных мехов.
Раздался громкий удар; над драконидами нависла тень. Огромная чешуйчатая лапа ступила на каменистый пол всего в десяти футах от Скорта и Харбиса, лапа столь огромная, что рядом с ней оба существа казались крошечными. Гильбеншток отчетливо разглядел ярко-красные чешуйки.
Дракон! Кровавый Блеск был настоящим, живым, огнедышащим, пожирающим гномов драконом!
— Я не узнаю вас, — подозрительно прошипел дракон. — Откуда вы знаете обо мне?
— Мы слуги нашей Королевы, и нам выпала честь приветствовать тебя. Великий, — благоговейно произнес Скорт. — В легендах гномов говорилось о твоем имени и о твоем логове, но мы не ожидали, что ты окажешься настолько велик. Мы желаем освободить тебя. А потом мы готовы подчиняться тебе во всем.
Звук мехов стал очень громким, а затем полностью стих. Через некоторое время раздался такой ужасающий рев, что Гильбеншток зажал уши ладонями. В воздух поднялась пыль. Это походило на звуковую волну от Железного Дракона, только вышла она из живой глотки и продолжалась, как показалось гному, целый час.
Внезапно чудовищный рев стих, и дракон опять заговорил.
— Вы осмеливаетесь издеваться надо мной? — спросил он голосом, который казался одновременно и слащавым и ядовитым. От каждого слова Гильбенштока до костей пробирала дрожь. — Когда меня разбудили и заточили здесь гномы Палантаса, это был уже второй раз. Сначала были эльфы, три мага, повелевшие земле поглотить моих сородичей. Они заперли меня в этой огромной каменной клетке. И я спал в залах вечной тишины, мучимый снами об отмщении, лишенный возможности пошевелить хотя бы когтем. Затем я услышал стук, звон и удары гномских инструментов. Ни о чем не подозревая, они рыли туннели рядом со мной, надо мной, подо мной. Затем один обнаружил меня, уткнувшись мне в бок. Они приняли меня за мертвого, за окаменелые останки древних времен, и трудились, как муравьи, освобождая меня, чтобы я оказался в середине огромного зала, вырубленного ими в горе вокруг моего тела. Как мне хотелось пошевелиться, моргнуть глазом, однако я устоял перед соблазном сделать хоть одно движение, пока они не завершили свою работу. Когда они стояли, воззрившись на меня, я вышел из своего долгого презренного сна и обрушился на них, как сама гора. — Тихий рокот дыхания дракона возобновился за минуту до того, как чудовище продолжило. — Сколь сладко было ощутить во рту вкус крови, но сладость длилась недолго. Многим удалось спастись бегством, они замуровали за собой пещеру и оставили меня среди своих творений — магических ламп, резных лестниц, груды инструментов и костей. Я мог двигаться, но не летать. Я мог смотреть, но смотреть было некуда. Я мог говорить, но никто не слышал. Я обследовал каждый уголок этих развалин в надежде выбраться. Бесполезно. Кости тех, кто захватил меня в плен, сгнили и исчезли. Сколько времени я был вдали от мира смертных?
Два серебристых драконида переглянулись и опять посмотрели вверх.
— Великий, война, о которой вы говорили сначала, против эльфов, закончилась три тысячи лет назад. Гномы нашли вас тысячу лет назад, насколько нам известно.
Тяжелое дыхание завершилось громким хрипом. Капля желтой жидкости упала сверху и шлепнулась в пяти футах от когтистых пальцев двух драконидов. Жидкость сразу же загорелась, опалив каменный пол.
— Значит, Такхизис забыла меня, — произнес дракон. — Но я не забыл ее. Я питался магией и камнем, костями и пылью, драгоценными камнями и кровью. Я проспал здесь многие века в ожидании времени, когда смогу расправить крылья на ветрах внешнего мира. Я слишком долго ждал того, чтобы дохнуть сверху местью на зеленые земли. Я больше не могу ждать. Вы должны освободить меня. Все равно как.
— Мы можем это сделать! — внезапно выкрикнул Скорт, как примерный ученик. От волнения его глаза сверкнули белым пламенем. — Мы нашли сумасшедшего гнома и овражного выродка, построивших бурильную машину. Мы обманом заманили их сюда. Они смогли раскопать заваленный обломками вход в шахту. Машина ждет нас у входа в туннель. Мы заставим их расширить проходы так, чтобы ты смог пролезть. Через каких-нибудь несколько дней ты выйдешь на свободу!
— Бурильная машина? Так? Это из-за нее недавно стоял такой шум и грохот? Тогда Такхизис, должно быть, руководит вами из самой Бездны. Не будем же медлить.
Дракониды быстро отступили.
— Стойте! — приказал Кровавый Блеск. Еще одна капля янтарной жидкости упала сверху и опалила камни у входа в туннель. — Кровь, — произнес дракон, и теперь его голос прозвучал по-другому. — Я чую живое существо с теплой кровью. Она разожгла мой аппетит. Кого вы привели с собой?
Дракониды в замешательстве посмотрели назад на туннель.
— Кроме нас, здесь нет живых существ, Великий, — ответил Скорт.
— Глупец! — отрывисто сказал дракон. Еще одна обжигающая капля упала из его раскрытой пасти на почерневший камень. — Я провел без еды десять столетий. Я лучше знаю, что здесь есть и чего нет.
Напрягая зрение, Скорт вгляделся в мрак туннеля.
— Вернись и посмотри, не пошел ли кто за тобой следом, — сказал он Харбису.
После минутного колебания драконид послушался и пошел по туннелю, заглядывая за небольшие валуны и старые обломки породы, усыпавшие весь путь.
— Наконец-то свободен, — пророкотал тихий гром за его спиной. — Наконец свободен. Ярко разгорятся огни пожаров, когда долечу я до городов эльфов и гномов. Ярко будут гореть подо мной леса и поля. Слишком долго я ждал и мечтал. Слишком долго мои враги жили в мире. Я должен освободиться!
Гильбеншток мчался в темноте к Железному Дракону. Он совсем выбился из сил, задыхался, наступая на острые камни ногами в одних чулках и спотыкаясь на бугристой земле, но двигался так быстро, как только мог. Не было времени даже ругать себя, что он так крепко попался в эту ловушку. Времени хватало только на то, чтобы бежать.
Гильбеншток так спешил, что, обогнув угол, налетел на кого-то, кто вслепую пробирался по туннелю ему навстречу. С возгласами боли и удивления гном и человек упали.
В ужасе Гильбеншток попытался было промчаться мимо, но рука человека одним ловким движением схватила гнома за штаны и дернула назад, а вторая рука поймала за бороду.
— Не убивайте меня! — закричал гном.
— Заткнись, будь ты неладен! — прошипел Зорлен, ослабляя хватку. — Хочешь, чтобы эти ублюдки услышали нас?
— Дракон! — прошептал Гильбеншток. Его сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. — Дракон… там… огромный красный дракон… и дракониды…
— Дракон? — переспросил Зорлен. — Расскажи мне, что ты видел.
Прерывисто дыша и постоянно откашливаясь, гном выпалил то, что видел и слышал. Лицо человека осунулось; руки опустились.
— Беру всех Богов в свидетели, — наконец сказал он. — Мне никогда не пришло бы в голову, что здесь может оказаться дракон. Мой приятель-маг знал какие-то истории о чудовище, с которым гномы столкнулись много веков назад в этих шахтах. Дракониды, должно быть, разгадали их смысл. Проклятие!
Уже не так тяжело дыша, Гильбеншток оглядел человека с ног до головы. Тепловым зрением гном обнаружил, что у Зорлена идет кровь из раны на голове, полученной, вероятно, из-за того, что он упал в кабине Железного Дракона. Рука мужчины дрожала, когда он дотрагивался до головы. Теперь он совсем не походил на ту грозную фигуру, которой показался Гильбенштоку совсем недавно, скорее, на кого-то разбитого, отчаявшегося, кому изменила удача.
— А ты вообще-то кто? — неуверенно спросил Гильбеншток. — Мне не очень нравится, когда мною помыкает кто-то, кого я не знаю, хотя, кажется, в последнее время многие этим занимаются. Не то чтобы я жаловался…
Зорлен, слегка улыбнувшись, взглянул туда, где, по его мнению, стоял гном, и Гильбеншток повял, что мужчина не видит его в темноте и вообще, похоже, ничего не видит.
— Меня зовут Зорлен, — сказал человек наконец. — Зорлен Маргофф. Я наемник, из тех излишне любопытных людей, что выполняют случайную работу для богачей Каламана, Я помогал другу, чародею, о котором уже упоминал, он получил плохое предсказание от своего хрустального шара. Я оставил его на пару часов и, вернувшись, нашел изрезанным на куски, нашинкованным, как кочан капусты. Я тоже получил несколько предсказаний и напал на след убийц. Я преследовал их много недель только для того, чтобы выяснить, что они замышляют. Но мне и в голову не приходило, что они могут задумать такое!  — Зорлен тяжело вздохнул и развел руки. — Прости, что грубо с тобой обошелся. Я и в самом деле решил, что ты тоже драконид, вы вели себя вначале как настоящие друзья. Но как я сказал, ты… — Он замялся, почувствовав, как гном внезапно напрягся. — А, забудь ты это. Дракониды — хорошие актеры, но не настолько. Я был неправ.
Гильбеншток посмотрел обратно в туннель, но, что происходит за углом, увидеть не мог.
— Полагаю, что мне следует удовлетвориться этим в качестве извинения, — тихо сказал он. — Теперь наша главная задача — убраться отсюда как можно быстрее, пока части наших тел и внутренние органы все еще целы.
— Это Бездна, — сказал Зорлен, вытаскивая из-за пояса какой-то предмет, оказавшийся длинным ножом. Протянув другую руку, он вытащил еще один длинный предмет из сапога, на этот раз — тяжелый гаечный ключ, позаимствованный, вероятно, в одном из многочисленных ящиков с инструментами. — Сначала надо убить двух драконидов. А затем нам придется найти способ заново замуровать шахту.
— Ты белены объелся! — произнес в изумлении Гильбеншток. — Забудь о драконидах! Нам надо выбраться отсюда, пока они…
Заскрипел гравий. Человек и гном обернулись, чтобы посмотреть, в чем дело, и слова замерли у них на губах — огромная крылатая тень вылетела из-за угла.
Крыло драконида ударило Гильбенштока по лицу, почти лишив его чувств, и он упал на спину. Тварь бросилась на Зорлена. Что-то с лязгом ударилось о пол шахты среди камней и грязи. Человек вскрикнул от боли, оттолкнулся обеими ногами и попал дракониду в грудь. Тот захлопал крыльями и налетел во второй раз, выпустив когти и широко раскрыв пасть.
— Свет! — закричал Зорлен, нанося удары в темноте, — Мне нужен свет!
Гильбеншток отполз в сторону, попытался встать и вдруг нащупал на земле тяжелый металлический предмет. Схватив его, гном понял, что это гаечный ключ, тот, который принес Зорлен, — огромный, весом двадцать фунтов, обычно использовавшийся для работы со сцепными колесами.
Драконид и человек бились на полу шахты, причем человек был снизу. Гильбеншток увидел, как могучие руки драконида с острыми когтями опять и опять опускаются на тело человека, как хлещут его беспорядочно мечущиеся крылья. Отчаянные крики Зорлена эхом разносились по туннелю.
Не раздумывая, гном замахнулся ключом и ринулся вперед.
Увесистый удар пришелся на нижнюю часть спины драконида. Резкий треск ломающихся костей заглушил даже крики Зорлена. Чудовище упало вперед, попав на собственные когтистые лапы. Чудовище, издавая странные свистящие звуки, как будто не могло дышать, попыталось перевернуться.
Гильбеншток бросился вперед, слишком испуганный для того, чтобы делать еще что-нибудь, кроме как нападать. Он нырнул под крыло твари и опять размахнулся ключом, вверх и вниз, попав дракониду по морде, прямо перед глазами. Внезапно чешуйчатая лапа ударила гнома по лицу, отбросив назад, и он, падая, сильно ударился головой.
Мир взорвался радугой звезд и искр. Гильбеншток в восторге смотрел на все это — представление было впечатляющим. Однако гном почему-то знал, что, когда звезд не станет, ему это не понравится.
Вскоре фейерверк закончился, сменившись приступом ни с чем не сравнимой головной боли, от которой рябило в глазах. Вокруг была темнота.
— Помоги мне, — простонал Зорлен. — Он задел меня когтем. Помоги мне.
Борясь с головокружением и болью, гном подкатился поближе, затем неуверенно оперся на руки и на коленях подполз к человеку. Зорлен лежал на спине, Сжимая руками левое бедро. Из многочисленных ран сочилась кровь. В нескольких футах от него лежало бездыханное тело, из груди которого торчал нож.
Мертвое тело тоже было Зорленом.
— Помоги мне, — с трудом прошептал Зорлен. — Мне кажется, он сломал мне ногу.
Гном заколебался, вспомнив недавний разговор — когда так раскалывается голова, думать тяжело.
— Ты в самом деле Зорлен? — спросил он наконец. — Ты ведь можешь быть и драконидом, ведь так? Я хочу сказать, что ты мог принять облик Зорлена, после того как убил его, и ждешь, чтобы я…
— Ты, гнусный маленький недомерок, — слабым голосом попытался рявкнуть Зорлен. — Вовсе я не драконид. У меня сломана нога. — И он изверг целый поток ругательств и проклятий, изумивших Гильбенштока изобретательностью и содержательностью.
В голове гнома-механика стучало, но ему удалось добраться до стены, подняться на ноги и осторожно дойти до Зорлена. Человек опять замолк, если не считать издаваемых им стонов.
— Ты и вправду Зорлен, — констатировал Гильбеншток. — Как мне кто-то когда-то сказал, дракониды — хорошие актеры. Но не настолько.
— О Боги! Заткнись же и вытащи меня отсюда.
— Тебе придется встать и опереться на меня, — сказал гном.
Зорлен подтянулся, одной рукой все еще держась за левое бедро. Его лицо исказилось от боли.
— Проклятие! Ты слишком маленький, — пробормотал он. — Ничего не выйдет.
Гильбеншток вздохнул и огляделся в темноте.
— Что ж, полагаю, что смогу сделать из ключа подобие шины для твоей ноги, возможно, у меня получится смастерить жгут — мне кажется, я помню лекцию об этом, которую слушал в Гильдии Анатомии, Физиологии и Мясоконсервирования, и вполне уверен, что смогу избежать ошибок лектора, и с тобой не случится того же, что произошло с добровольцем, согласившимся продемонстрировать накладывание жгута, что было крайне прискорбно, учитывая, что…
Зорлен стиснул зубы и вслепую вытянул руку.
— Забудь. Все получится, — сказал он, — Помоги мне подняться, пока сюда не добрался второй драконид.
— Всего за минуту можно собрать материалы для…
— Ну же! Ну! Разрази меня Бездна, где ты?!
Гном действовал с ужасной медлительностью, человек ругался не переставая, но Гильбенштоку удалось поднять Зорлена на ноги. После ряда попыток они изобрели способ передвижения на трех ногах: человек обеими руками держался за голову гнома и медленно подпрыгивал по туннелю вслед за своим низкорослым спутником. Под его тяжестью шея Гильбенштока разболелась, из-за чего головная боль стала уж совершенно невыносимой. Тем не менее, система вроде бы действовала.
Они с трудом тащились вперед, не отдавая себе отчета о времени. Существовали только их медленные шаги, непроглядная тьма туннеля и боль. Никто не разговаривал. Прошла целая вечность.
Наконец впереди показался свет.
Они почти подошли к Железному Дракону, когда Зорлен внезапно осел. Гильбеншток упал, ткнувшись носом в усеянный обломками пол, человек рухнул сверху.
Выбравшись, гном проверил, жив ли Зорлен. Человек был без сознания — он потерял слишком много крови.
— Крысиное дерьмо, — пробормотал Гильбеншток, используя самое сильное из известных ему ругательств.
Он обхватил больную голову и, шатаясь, направился к Железному Дракону.
Косоглазый Сквиб очищал от мусора места, где крепились колеса механизма. Всецело поглощенный своим занятием, да еще в наушниках, он не заметил, как подошел гном, так же как раньше не заметил Зорлена. Когда Гильбеншток ткнул своего друга в бок, овражный гном подпрыгнул на фут и выронил кирку.
— Отважный Сквиб! — произнес гном-механик, когда дрожащий овражный гном снял наушники. — Мы должны бежать! Мы должны немедленно отвести Железного Дракона обратно в Палантас! Нам грозит смертельная опасность! — Он взглянул назад. — О да, и у нас пассажир. Давай быстрей!
Гильбеншток бросился вверх по железной лестнице в свою кабину, два раза чуть не свалившись. Из-за головной боли мир казался далеким и нереальным, как в плохом сне.
Перевернутый ящик Зорлена наполовину закрывал вход, все устилала пыль. Гильбеншток вышвырнул ящик за дверь, бросился к пульту управления и привел механизм в состояние быстрого запуска: «Когда появится последний драконид, ему придется попробовать, какова на вкус трехголовая бурильная машина!» Эта мысль позабавила Гильбенштока. Он щелкал выключателями и поворачивал ручки, а покончив с этим, дотянулся до рычага, вмонтированного в пол, и потянул.
Ничего не произошло.
Гном попробовал опять, затем, оставив все остальное, всем весом навалился на рычаг. Тот не шевельнулся.
Ладони Гильбенштока вспотели. Зорлен, должно быть, случайно толкнул сундук на рычаг, испортив механизм. Рычаг был Третичным Запасным Аварийным Тормозом Железного Дракона — он блокировал панель управления.
Гном-механик оставил рычаг в покое и отступил на шаг назад. Сердце его почти остановилось, даже голова перестала болеть. С застопоренными тормозами Железному Дракону не сдвинуться ни на дюйм. Требовался серьезный ремонт: необходимо было обрезать кабель и разрубить железные болты.
Но ничего из этого Гильбеншток не мог сделать здесь. Ничего.
С Железным Драконом было покончено.
Гном оглядел кабину, как будто впервые увидев ее. Он знал каждый винтик, каждую шестеренку, каждое пятнышко краски. Гильбеншток подумал о том, сколько раз он калечил и прищемлял пальцы, о бесконечных рулонах бинтов, изведенных им: «И это все ради Железного Дракона, моего единственного детища. А теперь он застрял в давным-давно заброшенной шахте и не может пошевелиться. Скоро придет последний драконид. Ему ничего не стоит прикончить меня, овражного гнома и лежащего без чувств человека. Тогда он освободит настоящего дракона, а потом…»
Клуб пара вырвался из бокового клапана огромной машины — во время длительного бездействия в котле Железного Дракона усилилось давление. Гильбеншток автоматически потянулся к ручке, которая бы расширила клапан и выпустила пар.
Он схватил вентиль рулевого колеса и вдруг задумался. Гном стоял, не двигаясь, воззрившись на вентиль, но не видя его. Он прикусил губу, его левый глаз задергался в нервном тике.
«Я должен быть драконом изнутри. Я тоже должен быть драконом».
Прошла драгоценная минута. Затем Гильбеншток крепко схватился за вентиль и начал поворачивать, но не в том направлении, в котором собирался изначально. Утечка пара постепенно уменьшилась, пока совсем не прекратилась.
Гном почувствовал, как заскрипел пол. Он дотянулся до другого вентиля и повернул, также закрыв его. После этого Гильбеншток повернул еще три вентиля, теперь двигаясь быстрее, затем несколькими запасным рычагами включил котел на полную мощность и быстро вылез из кабины. Он думал, что сейчас заплачет, но слез не было. Он даже не оглянулся.
У основания лестницы гном-механик обнаружил овражного гнома, который склонился над телом Зорлена. У Сквиба в руках опять была чашка с теплым мясным бульоном, и он давал человеку пить из нее маленькими глотками, одной грязной рукой придерживая его голову.
— Мы займемся этим позже! — быстро проговорил Гильбеншток. — Мы должны оставить Железного Дракона! Человека придется тащить на себе. Мы постараемся поскорее убраться отсюда!
Сквиб в изумлении уставился на своего друга и хозяина, затем взглянул на возвышающуюся над ними черную громаду механизма. Железный Дракон тихо заурчал, потом внутри него что-то застучало; трубы и стенки котла начали увеличиваться в объеме.
— Беги! Спасайся! Удирай! Эвакуируйся! Покидай корабль! — орал Гильбеншток, размахивая руками перед носом Сквиба. — Из туннеля сейчас придет драконид! Рулевой тормоз заклинило! Пойдем!
Овражный гном отошел назад, выпучив глаза и открыв рот, в изумлении уронив чашку с бульоном на голову Зорлена. Человек что-то бессвязно пробормотал и застонал. Гильбеншток и Сквиб схватили Зорлена за плечи и приподняли. Казалось, мужчина весит целую тонну, но его, по крайней мере, удалось сдвинуть. Голова Зорлена свесилась, так что волосы мели по каменистой земле.
Кряхтя от напряжения, гном-механик и овражный гном двинулись по туннелю к выходу. Дорогу им указывал едва заметный свет — снаружи наступала ночь. Чихая от пыли, спотыкаясь об оставшиеся от колес борозды, чуть не падая на сыпучем гравии, Гильбеншток и Сквиб неуклонно двигались вперед. Выход был все ближе и ближе. Тридцать футов… Двадцать футов… Десять…
За ними в надколесной дуге взорвалась труба. Металлические осколки рикошетом отскочили от металла и камня. Прозвучал свисток, предупреждающий о чрезмерном давлении — пронзительный звук, похожий на крик умирающего животного, разнесся по туннелю. В этот момент они добрались до входа. Гильбеншток замедлил шаг и оглянулся назад. Раскаленный Железный Дракон сверкал для него ярко, как солнце. Даже на таком расстоянии гном ощущал исходящее от котла тепло. Завыл корежащийся металл, мелкие швы лопнули, и пар с ревом вырвался наружу.
— Прощай, — сказал гном-механик, почти не дыша, так что его слова были едва слышны. — Прощай.
Они вытянули Зорлена из шахты под темнеющее небо и оттащили футов на пятьдесят от входа, за большой валун. Дул прохладный ветер, в небе почти не было облаков, над головой сияли первые ночные звезды.
— Боже, как болит нога, — пробормотал Зорлен, когда все трое в изнеможении опустились на землю. Это было первое, что он произнес за долгое время. Бледный, истекающий кровью, он оглядывался вокруг так, как будто был уже мертв.
— Да, припоминаю, что ты об этом говорил, — сказал Гильбеншток.
Он оперся на руки и колени и прополз за скалу, чтобы бросить прощальный взгляд на вход в шахту. Гном испытывал непреодолимое искушение вернуться и еще раз взглянуть на свое творение: «Может, оно все-таки не взорвалось, и тогда бы я смог…»
У входа в шахту стоял второй драконид. В руках у него был охотничий нож Зорлена, покрытый темной, запекшейся кровью. Блуждая взглядом по окрестностям, драконид заметил неподвижного гнома. Его глаза слегка расширились, а змеиная морда медленно расплылась в широкой улыбке.
— Гильбеншток, — позвал он, и голос его звучал, как дробящиеся друг о друга камни. — Я искал тебя. Твоя работа для нас еще не закончена. Твой Железный Дракон перегрелся, но он невредим. Не уходи. — Улыбка стала еще больше. — У нас есть занятие и для твоего друга Зорлена. Я знаю, что он здесь. Ты хотел обмануть нас, полагаю, но из этого ничего хорошего не вышло. Мы договаривались, что ты никому ни о чем не будешь рассказывать, а ты рассказал. — Острие длинного ножа слегка поднялось. — Мы присядем и все обсудим после того, как ты закончишь для нас оставшуюся часть работы, — сказал драконид. Его белые, сияющие зубы сомкнулись. — Сначала дело. Ты ведь деловой человек, сам знаешь. А когда с делами будет покончено…
Земля содрогнулась.
За долю секунды драконид исчез. Чудовищный поток пламени, дыма и камней вырвался из входа в пещеру, взметнулся к небесам и горным вершинам, унося с собой часть горы.
Гном бросился на землю, накрыв голову коротенькими руками. Каменные осколки дождем сыпались вокруг. В горах, окружавших долину, несколько раз прогремело эхо, повторяя последний великий рык Железного Дракона.
А затем все стихло.
Прошли минуты, и дрожащая земля успокоилась. Когда Гильбенштоку показалось, что опасность миновала, он поднял голову и смахнул песок. Вход в шахту исчез — груда осыпавшихся камней погребла его на сотни футов. Никаких признаков драконида не было видно. Даже чешуек.
Гном-механик вспомнил, как дышать, и втянул в легкие прохладный ночной воздух.
— Хорошо, — сказал он, — Так и надо было сделать. — Он мгновенно вскочил на ноги, протер глаза и, обернувшись, увидал Зорлена и Сквиба, которые удивленно смотрели на него. Гильбеншток выпрямился, отряхнувшись более основательно. — Вы, конечно же, понимаете, — сказал он, — что трагические события отнюдь не редкость, если речь идет о передовых технологиях. Нельзя не сжечь кухню, хотя бы один раз, занимаясь приготовлением вафель.
— Шахта… — начал Зорлен.
— Шахты больше нет. Нет дракона, нет драконидов. Это хорошие новости, как говорят. Плохие же новости заключаются в том, что нам придется идти домой пешком. Точнее, мы со Сквибом пойдем домой пешком, но можно собрать наспех подобие носилок, чтобы тащить тебя. — Он замолчал. — С другой стороны, — добавил гном, — пешеходные прогулки, как известно, стимулирует кровообращение, так что это, возможно, и не такие уж плохие новости.
Рыская вместе со Сквибом по окрестностям в поисках материалов, из которых можно было бы смастерить носилки, Гильбеншток думал о Железном Драконе. Сначала эти мысли были печальными, но вскоре он вспомнил, что у него все еще оставались деньги из полученного от драконидов задатка и планы новой бурильной машины, той, которая делает треугольные отверстия. Среди гномов Гильбеншток считался еще молодым — ему шел всего-то пятый десяток, а Железный Дракон-II не выходил за грани возможного.
В конце концов, никому не известно, какова будет следующая тенденция в бурении туннелей.

Ник О'Донахью 
ДЫХАНИЕ ДРАКОНА 

Здание покосилось, накренившись в темноте, как будто слишком много выпило. Плохо вырезанная вывеска сообщала, что это «Конец дороги». Для тех, кто не умел читать, была повешена табличка с изображением сонного человека в обнимку с сонной лошадью, размахивающих глиняными пивными кружками. Как это ни странно для постоялого двора, поблизости не было лошадей, посетители не входили и не выходили. Луна освещала лишь пустынную дорогу, ведущую в деревню Могильники.
Дверь была заперта на засов, а ветхие занавески плотно задернуты. Это была ночь дегустации, когда проверялась самая последняя партия пойла.
Обычно дегустацию проводили потихоньку, осторожными глотками и в полутьме, чтобы не отвлекаться на компанию или появление духов. На этот раз, однако, на медном баке, увенчанном медными кольцами, откуда капала жидкость в огромный открытый чан, мерцал свет. В отблеске пламени толстый человек средних лет по имени Грейм хохотал так, что слезы текли у него из глаз, а братья Вульф, опираясь плечами друг на друга, чтобы не упасть, колотили по столу, повторяя на распев;
— Пей! Пей! Пей!
Дарл, седой мужчина, бывший наемник, с преувеличенной осторожностью обращаясь с зажженной лучиной, дотронулся ею до стаканчика с коричневатой жидкостью. Языки пламени вспыхнули на поверхности пойла. Дарл картинно подхватил стаканчик, открыл рот и вылил горящее варево примерно туда, где должно было находиться его горло.
К несчастью, это была его пятая дегустация, поэтому он попал не в рот, а на бороду и поджег ее, Грейм так смеялся, что упал с деревянной скамьи на пол.
Дарл вытаращил глаза, пытаясь потушить бороду, быстро дуя на нее, и замахал руками, чтобы привлечь внимание братьев Вульф, которые продолжали колотить по столу, они не заметили, что Дарл горит. Джерек, нескладный парнишка рядом с ним, тоже махнул рукой и рассмеялся.
В отчаянии Дарл схватил полную кружку эля и вылил на голову. Пенистая жидкость потекла по его лицу и потушила огонь.
Грейм поднялся, опираясь на стол, но опять расхохотался и рухнул на колени. Наконец, с трудом взгромоздившись обратно на скамью и облокотившись о стол, он любовно ткнул пальцем в сторону ведра с пойлом:
— Нам надо придумать имя для этого добра.
Дарл, то и дело касаясь обожженного, все еще теплого подбородка, предложил свой вариант. Грейм покачал головой:
— Изобретательно, сударь, но нет. Я не очень-то уверен, что мертвые тролли это делают.
— Как же мы сможем его назвать? — спросил Джерек, нескладный юнец. — Ничего подобного никогда было.
— Пришло из перегонного куба, правда, Фан? — сказал Фенрис своему брату.
— Ты прав, Фен. — Второй брат мотнул головой в сторону хитроумного сооружения из медных труб и чана над костровой ямой, так что они оба чуть не упали назад.
— Ну, пусть так и будет. — Фенрис стукнул кулаком по столу. — Воды перегонного куба.
— Глуботек, — предложил Фанрис, и они громко расхохотались, хотя это было не так уж и смешно.
Дарл закашлялся — только отчасти из-за дыма — и нетвердым пальцем обвиняюще указал на Грейма:
— Ты проклятый чародей.
— Нет, сударь! — Грейм замотал головой, которая неизбежно закружилась, так что пришлось срочно остановиться. — Просто честный опытный винокур, у которого неплохо варит голова…
— Без магии? — осипшим голосом переспросил Дарл. — Тогда как же ты научился это готовить?
— По рецепту, который дала мне Лорин, с указаниями. — Грейм нагнулся вперед и взял дегустационный стаканчик. — Выпьем же за Лорин!
— За Лорин! — закричали остальные.
Сейчас они были в таком состоянии, что с тем же воодушевлением выпили бы и за фруктовую тлю.
Грейм добросовестно передал стакан по кругу, удостоверившись, что братья Вульф получат его последними, затем забрал и осторожно вымыл, поливая водой из кувшина, который пока в этот вечер ни для чего другого не использовался.
— Откуда у нее рецепт? — поинтересовался Дарл.
— Ее покойный муж нашел его в развалинах Криннеора. Там целый мир ждет, чтобы его изучили заново, а найденное знание должно принадлежать предприимчивым людям… теперь, когда Скотоклизм закончился.
— Катаклизм, — машинально поправил Дарл, как делал это всегда, с тех пор, как познакомился с Греймом.
Джерек, заметив, что веселье слегка утихло, показал на насквозь промокшую, наполовину сгоревшую бороду Дарла, привлекая к ней всеобщее внимание, и рассмеялся. Дарл окунул крошечный стаканчик в ведро и передал ему:
— Ты думаешь, это смешно, парень? Ну-ка, попробуй сам.
Грейм любовно обнимал небольшой бочонок из валлина (старая древесина придавала пойлу непередаваемый аромат), откуда он наливал в дегустационное ведро. Где-то подсознательно винокур чувствовал, что дегустация вышла из-под контроля, однако сознание, нежась в предвкушении успеха и захмелев от пробной выпивки, особо не волновалось.
Братья Вульф заколотили по столу, заголосив нараспев:
— Пей! Пей!
Джерек достал деревянную щепку из костровой ямы под винокурней, с третьей попытки поджег стаканчик с напитком и опрокинул на свои длинные волосы, которые сразу же ярко вспыхнули. Дарл засмеялся, глядя, как тот в панике мотает головой.
Крепко зажмурившись, парень попытался нащупать кружку с элем, он вместо этого ухватил ведро с дегустируемым напитком, поднял его над головой и начал лить.
Дарл вовремя успел выбить ведро из рук Джерека и опрокинуть ему на голову эль. Посудина с огнеопасным варевом перелетела через стол и ударилась о пол, жидкость разлилась длинной прямой струей.
Казалось, время замедлилось. Все зачарованно смотрели, как зелье растекается ручейками по каменному полу мимо открытого чана, вниз по осевшему очагу прямо в костровую яму у перегонного куба и накопительного бака. Капля жидкости соприкоснулась с языком пламени. Огненная дорожка метнулась обратно к чану, из которого сочилось вниз пойло. Пламя охватило струйку и скакнуло в чан…
Могильники, деревушка на краю восстановленной дороги, спала. Ровная половинка луны освещала туман в западных холмах, и за пределами трактира «Конец дороги» все было спокойно.
Крыша почти сразу же взлетела на воздух, загоревшись по краям. Люди кинулись вниз и выкатились из окошек на первом этаже. Казалось, что двое страшно обгорели, но на самом деле они были просто очень грязными. Третий, седой мускулистый мужчина, тащил за собой тощего, оцепеневшего юнца, сжимавшего в руках маленький пустой стакан. Последним появился толстяк средних лет, который с некоторым усилием и невероятной решительностью нес бочку из валлина. Все они обернулись посмотреть на пожар, который определенно представлял захватывающее зрелище.
После минуты оглушительного молчания Грейм повернулся к остальным.
— Перегонный куб и все прочее, — бодро сказал он. — За исключением вот этого остатка. Хорошая была пирушка, правда?
Джерек чуть не плакал.
— Я не собирался делать ничего плохого… ничего, кроме того, что сделал Дарл, и, когда я загорелся, я подумал, почему бы не погасить огонь тем же способом…
Грейм, развеселившись, улыбнулся ему без тени упрека:
— Хорошая мысль, парень. Исполнение немного не удалось, но мысль хорошая. — Винокур обнял Джерека за плечи, и они молча воззрились на объятые пламенем балки.
Дарл, вытащивший парня через окно, с трудом поднялся. Даже бывшим наемникам с возрастом такого рода занятия даются нелегко.
— Ты знаешь, что может случиться, если вылить ведро с таким веществом на огонь поблизости от твоей головы?
Джерек непонимающе посмотрел на него:
— Нет. А что?
Дарл махнул на него рукой и встал, закрыв лицо ладонями, а парень, пожав плечами, отвернулся к огню.
В первом сером утреннем свете «Конец дороги» не представлял собой ничего, кроме пепла и еще раз пепла. Столб с вывеской все еще тлел, лежа на земле, половицы второго этажа обуглились и свободно болтались. От бочонков шел пар — внутри дерево пропиталось пивом, а снаружи они тоже обуглились и потрескались, металлические обручи от жара покорежились, крепившие их гвозди полопались. Перегонная установка изогнулась, но Грейм посчитал, что ее еще можно будет использовать, если удастся отчистить.
Нескладный Джерек отрешенно стоял и уныло глядел сквозь дверной проем без внешней стены.
Фенрис и Фанрис, братья Вульф с интересом ковырялись в развалинах. По правде говоря, среди обломков и мусора они чувствовали себя совсем как дома.
Дарл, которому было никак не избавиться от старых привычек, ходил вокруг дома, как будто огонь был линией атаки.
Также ходил вдоль границы дымящихся и испускающих пар обломков неисправимо веселый толстоватый мужчина средних лет с опущенными вниз усами, которые он уже опалил в поисках чего-нибудь ценного.
— Вот тут что-то есть. — Грейм с трудом наклонился, ощущая себя еще толще и старше, чем на самом деле, и, подобрав почерневший от копоти наперсток, крошечный наперсток для большого пальца, используемый винокурами, перебросил его с руки на руку. — Всегда что-нибудь можно спасти, если знать, где искать.
Винокур передал наперсток Джереку, который тут же сунул в него большой палец, и через мгновение с криком отшвырнул вещицу в сторону. Наперсток упал в угольную пыль, где и исчез.
Грейм вздохнул:
— Что ж, не то чтобы этого было много.
Фенрис выступил вперед со стаканом, спасенным Джереком, вновь наполненным из маленькой бочки, вытащенной Греймом. Винокур взял его и с благодарностью отхлебнул.
Дарл взглянул на него:
— Как ты можешь?
Грейм спокойно улыбнулся ему:
— Ну, разве человек не может позволить себе выпить в свое удовольствие на собственном пепелище?
Дарл неодобрительно фыркнул. Вскоре развеселились и братья Вульф. Чуть позже Джерек неожиданно сказал:
— О, я понял! — и хохотал до тех пор, пока Дарл довольно резко не велел ему замолчать.
Но долго никто не смеялся. Их приют, их предприятие лежало пред ними в тлеющих руинах.
— Мы так долго выдерживали эту партию пива, — наконец произнес Дарл. Мечом — даже в таком мирном уголке, как Могильники, он не мог расстаться со своим клинком — наемник проткнул один из расколовшихся обуглившихся бочонков. — Вот это потеря.
На Джерека опять стало жалко смотреть. Грейм всепрощающим жестом махнул рукой:
— Не такая уж большая потеря, сударь. Ведь помнишь, спрос на Череподробильник Высшего Сорта падал. Нам нужно было привлекать новых покупателей, — Он задумался. — К тому же надо было как-то сократить затраты. — Остальные с надеждой смотрели на винокура, размышлявшего над руинами, — Если подумать, мы в общей сложности весьма значительно их сократили. Не надо чинить крышу, латать тару… — Он убедительно посмотрел на остальных. — Это наш шанс начать все заново.
— С новым напитком? — полюбопытствовал Фенрис.
— С напитком без названия? — добавил его брат.
— Лучший момент, чтобы запустить его, и представить трудно. — Грейм упер руки в бока, повернувшись к ним лицом. — Все Могильники будут следить за нами. Весть о пожаре разнесется также по всей дороге — и сотворит чудеса.
Дарл вытаращил глаза.
Грейм пожал Джереку руку:
— Это — самое лучшее, что могло бы случиться. В самом деле. Храбрый поступок, сударь.
Парень заметно повеселел.
— Однако… — Винокур пристально посмотрел на остальных. — Когда мы начнем все заново, нам всем будет не хватать прежней жизни. Как-никак привыкаешь жить под крышей. Нам будет не хватать купания. — Он взглянул на братьев Вульф и исправился: — Некоторым из нас будет не хватать купания.
— И клиентов. — Дарл потер подбородок, на котором медленно расплывался большой синяк.
— Это был хороший трактир, — задумчиво сказал Грейм. — Драки, воровство, нечестная игра… рискованное вложение капитала во всей красе. — Он вздохнул. — Мне будет его не хватать.
— Нам будет не хватать денег, — недовольно пробурчал Дарл. — Их было немного, но вполне достаточно.
Грейм уставился в последние красные угольки и опять вздохнул:
— Я собирался воспользоваться деньгами, чтобы жениться на Лорин.
— Э-э-эх.
Муж Лорин погиб двадцать лет назад в лавине Катаклизма. Ее волосы слегка поседели, но в основном остались рыжими; она носила шали и мешковатые платья, чтобы скрыть свои габариты, и была достаточно привлекательна, чтобы ей это удавалось. Лорин, как однажды заметил Грейм, «сворачивается клубком вокруг твоего сердца, как кошка, и делает тебя счастливым». Даже Дарл, которому никогда не приходило в голову жениться, согласился, что стоит Лорин с ее острым язычком и нежным сердцем войти в помещение, как начинаешь чувствовать себя уютно.
— А она не выйдет за тебя замуж без денег? — нерешительно спросил наемник.
— Она-то выйдет, — коротко ответил винокур. — Это я не стану делать ей предложение. И тут… есть свои сложности. — Какие именно, он не стал уточнять.
— Ты только что потерял женщину, которую любишь. Не стоит тебе так веселиться.
— Стоит. — Грейм серьезно посмотрел на Дарла. — Это поможет нам выдержать. Только подумай, сударь. Если все мы впадем в уныние, первая же неудача сломит нас.
Дарла, закованного в цепи, притащил в Могильники Грейм, который называл Катаклизм «возможностью деловой активности». Они спасли деревню — в основном благодаря счастливому стечению обстоятельств — от нависшей угрозы вторжения людей, которые оказались мертвыми. Грейм простил Дарла и сделал его военным советником Грейма, протектора Края Могилы.
— Кто-то должен никогда не терять присутствия духа, — нехотя согласился Дарл. — Пускай это будешь ты. — Он посмотрел на дорогу в деревушку Могильники. Поселяне уже увидели дым, и некоторые спешили к трактиру поглазеть на несчастье. — Вот, идут. Судя по их виду, они изрядно перетрусили.
Грейму показалось, что люди слишком сильно встревожены.
— Как мило с их стороны так за нас переживать.
— Или за трактир, — Дарл проницательно взглянул на винокура. — Может быть, они расстроены потерей места или своих денег? — Он запнулся. — Боги! Грейм, ты ведь расплатился с ними?
Спокойная улыбка Грейма немного померкла.
— В действительности мы должны деревне немного. В качестве награды за спасение деревушки Могильники одолжили им денег на открытие трактира и пивоварни. Грейм выплачивал небольшие суммы, когда деревня напоминала ему, насколько он просрочил с возвращением долга.
— Немного — это сколько? — проворчал Дарл.
— Немного.
— Все?
Грейм вздохнул:
— Почти.
Дарл прикрыл глаза и с горечью произнес:
— Не думаю, что пепел удастся выгодно сбыть на местных рынках. — Вдруг ему в голову пришла мысль: — Почему это они не пришли прошлой ночью? Чего они боятся?
Добрые граждане Края Могилы толпились в отдалении, в ужасе показывая на дымящиеся руины. Они переговаривались друг с другом шепотом, но не из вежливости перед Греймом и остальными, а из страха. Несколько человек, окинув взглядом развалины, поспешно скрылись под деревьями, опасливо поглядывая на небо.
Весьма округлых форм рыжеволосая женщина с седой прядью на лбу пробилась сквозь толпу.
— С вами все хорошо? — спросила она вроде бы у всех, но смотрела только на Грейма.
— Просто великолепно, — улыбнулся Грейм, глядя в ее зеленые глаза, и внезапно почувствовал, что все не так уж плохо. — Рад тебя видеть, госпожа.
— Я подумала, что после такой ночи вам не помешает завтрак, — Лорин приподняла плетеную корзину, висевшую на локте, от которой шел легкий пар. Братья Вульф выглядели больными, лицо Джерека, воззрившегося на корзину, было землистого цвета.
Женщина тихо засмеялась и подошла к парню:
— А для тебя, молодой человек, ломтик поджаренного хлеба. — Она вытащила свежеиспеченную, слегка подрумянившуюся булочку. — Если что-то будет у вас в желудках, вы почувствуете себя лучше, независимо от того, что произошло прошедшей ночью. — Лорин вложила булочку Джереку в руки. — Ну же, приступайте, а я посмотрю, как вы едите свой завтрак. Самое главное — это позавтракать.
— Мудрость веков, — пылко прошептал Грейм, взяв и себе булочку. — Рождалась ли когда-нибудь другая такая женщина?
— Ты любишь меня за то, что я вас кормлю, — смеясь, сказала Лорин и раздала по булочке братьям Вульф. — Не бывает таких трудностей, когда бы от еды телу не становилось лучше.
Грейм смотрел на нее и улыбался, когда услышал, что кто-то вежливо кашлянул в районе его локтя. Это оказался Джейм, один из старейшин Края Могилы.
Старейшина Джейм заговорил вычурным торжественным тоном:
— Пепел вопиет об отмщении, разве нет?
Не имея ни малейшего представления, что тот имеет в виду, винокур похлопал низкорослого человечка по плечу:
— Я всегда стараюсь жить и давать жить другим, сударь. Особенно тем, кто не хочет дать жить мне.
— Дать жить? — громко закричал Джейм, и несколько нервных сельчан подпрыгнули. — Я не слышал, чтобы драконы соглашались дать жить другим. — Обвиняющим жестом он указал на руины: — Не будешь же ты отрицать, что это работа дракона?
Джерек беспокойно глянул на небо.
Грейм засомневался:
— Не думал об этом, сударь, а что если это был он? Что нам с этим делать?
Голос старейшины Джейма прозвучал отчетливо и убедительно:
— Что ты можешь сделать?! Как протектор Края Могилы отправляйся в путь и уничтожь дракона в бою!
Сельчане одобрительно заворчали, а братья Вульф, которые тоже смотрели на небо, внезапно очень расстроились.
Джейм скрестил руки на груди:
— Ночью слышался какой-то грохот, в небе видели крылатых чудовищ. Ходят слухи о разрушенных домах и фермах. — Он указал на обугленные руины трактира. — Есть ли более разумные объяснения всему этому?
Сдавленно откашлявшись, Грейм сказал:
— Более разумные. Да. Ты прав. — Он посмотрел на Дарла и подмигнул.
— Именно так, — подчеркнул старейшина Джейм. — Раньше до нас доходили только слухи и рассказы о драконе в тех горах — на западе, но теперь мы уверены. У нас есть доказательства. Необходимо безотлагательно что-то предпринять.
Старейшина теперь стоял в центре обрадованной толпы сельчан. Дарл коснулся эфеса меча, затем убрал руку. Долгая походная жизнь научила его тому, что-неразумно хвататься за оружие перед тем, кому ты должен денег.
Грейм скептически заметил:
— Ты думаешь, нам следует сразиться с этим драконом?
— Сразиться и убить его, — подтвердил Джейм. Жители Края Могилы поддержали его нестройными возгласами.
— Убить его? — рискнул вставить Дарл. — Может, только слегка помять? Все-таки столько лет не было видно ни одного дракона.
Но толпа не обратила на его слова никакого внимания. Старейшина Джейм сохранял важный вид:
— Это будет опасно.
Братья Вульф незаметно отодвинулись назад.
— Вы столкнетесь с невообразимыми ужасами.
Джерек заинтересованно вытянул шею, но Дарл оттолкнул его назад. Все как один замотали головами.
Джейм вежливо кашлянул:
— Будет вознаграждение.
Головы замерли. Грейм просиял и с воодушевлением произнес:
— Всегда приятно, когда деловые разговоры переходят на частности.
— Пятьдесят стальных монет со стороны деревни.
Винокур сразу не нашелся что ответить.
— Только за то, чтобы убить дракона? — спросил Дарл.
— Убить или прогнать. Но в любом случае должны быть доказательства или свидетели.
— Естественно. — Дарл погладил меч. Старейшина Джейм кивнул, как будто об этом уже договорились:
— Итак, вы убьете для нас дракона. И чем скорее, тем лучше. — Он нахмурился при виде опаленной бороды Дарла. — И приведите себя в порядок.
С этими словами Джейм развернулся, чтобы уйти. Грейм поймал наемника за руку, когда тот приготовился дать Джейму тычка в спину:
— Ну, ну. Тебя мама разве не учила уважать своих старейшин?
Дарл недовольно пробурчал:
— Высокопарный тупица! Он знает, что нам нужны деньги.
Грейм пожал плечами;
— Он даже знает, почему они нам нужны. Это маленькая деревушка, сударь. — Винокур отвернулся от развалин и принялся рассматривать горы на западе.
Дарл потер руки, внезапно осознав, как ему не хватает сражений.
— Ну что ж, мы отправимся в арсенал, возьмем оружие и покажем им хорошее представление… — Он посмотрел Грейму в лицо и замолк.
Наемник и винокур отошли на безопасное расстояние, чтобы их не услышала Лорин, и Дарл спросил:
— Ну?
— Я продал его, — коротко ответил Грейм.
Дарл не был бы больше потрясен, если бы Грейм признался, что продал штаны старейшины Джейма.
— Ты, протектор деревни, продал оружие?
— Ну, посмотри на нее! — Грейм махнул рукой в сторону Края Могилы, окруженного вспаханными полями и весенними цветами. — Тут так мирно. У нас не бывает неприятностей. — Он, улыбнувшись, окинул взглядом деревушку. — Как чудесно здесь жить!
Дарл ткнул Грейма в грудь;
— И ты ее протектор.
Винокур вздрогнул, но не только от тычка:
— Ну, если говорить правду, то это ты, сударь.
Так оно и было. Если случалась кража, расследование проводил Дарл. Если случались драки, останавливал их Дарл. Когда по дороге приходили головорезы из чужих мест, появлялся Дарл, чтобы поговорить с ними, и чаще всего они уходили, иногда в бинтах.
Дарл запустил пятерню в бороду и задумчиво произнес:
— Но все-таки у тебя остается должностной меч. — Он оглянулся. — Только что подумал… Давно не видел… Грейм, ты ведь не…
— В первую очередь, сударь. Коллекционный экземпляр. Высокая продажная стоимость, даже в тяжелые времена.
Дарл прикусил губу:
— Но у тебя ведь еще есть копья…
— Проданы все вместе. — Грейм нахмурился, словно размышляя. — Я мог бы получить за них больше, но некоторые сделки заключаются из благорасположения в ходе дружеской беседы.
— А хоть что-нибудь осталось?
— Да, конечно. — Грейм широко развел ладони, намекая на изобилие оружия, затем постепенно свел их вместе. — В самом деле, большинство из того, что осталось, обладает в основном сентиментальной ценностью.
Дарл устало кивнул:
— В том смысле, что не продается. — Он покачал головой. — Чертовски хорошо, что настоящего дракона нет, — это все, что я могу сказать.
— О, но один-то есть! — послышался звонкий голос. Мужчины обернулись. Оказалось, что это Раэль, самая молодая из старейшин, незаметно подошла к ним.
Даже сейчас Грейм был рад ее видеть. Раэль, Старейшина Бесстрашия, была первым другом винокура в Краю Могилы. Еще она была любимой племянницей Лорин.
— Вы ведь не собираетесь на самом деле убивать дракона? Ведь нет? — требовательно спросила Раэль.
— Не беспокойся за нас, — заверил Джерек. Он отражал воображаемые удары воображаемым мечом, поскольку Грейм не разрешал ему носить настоящий клинок.
Раэль откровенно заявила:
— Не за вас. Я беспокоюсь за дракона.
— Нету… — начал Грейм, но Дарл с силой наступил ему на ногу.
Раэль, ничего не заметив, продолжала:
— Драконы мудрые, изящные, прекрасные существа, и их не было видно целую вечность. Вы не можете просто взять и убить одного, когда они только начали возвращаться. Вы не должны!
— Почему нет? — Грейм был искренне озадачен. — Мы герои, такие уж мы есть, а они — драконы. Если мы убьем их, вместо того чтобы они убили нас, мы просто сделаем доброе дело.
Лорин выступила вперед, протянув Раэли кусочек печенья:
— Детка, он протектор. Это его работа.
Раэль решительно замотала головой, и клочок пепла упал с ее волос на нос.
— Но дракон не злодей. — Ее глаза засияли. — Драконы самые благородные, мудрые, самые изящные и прекрасные…
Грейм поднял руку, думая о деньгах, предложенных старейшиной Джеймом.
— Что касается красоты, с этим я согласен, — неуверенно сказал он. — Но нельзя вмешивать это в свершение добрых дел. — Он показал на людей, стоявших с ним. — Мы выжили в Кототризне.
— Катаклизме, — устало поправил Дарл.
— Конечно, да, — быстро сказала Раэль. — Но вы герои и воины…
— И являясь ими, — торжественно заявил Грейм, — делаем свою работу, — Он взглянул на братьев Вульф и на Джерека, который занимался фехтованием, держа в руках согнувшуюся от жара кочергу от трактирного камина, — Найдутся те, кто скажет, что мы отказались выполнять свою работу. — Он торжественно закончил: — Смогла бы ты уважать нас, если бы мы отказались выполнять свой долг? Могла ли бы ты представить, что я женюсь на твоей тете Лорин?
Лорин подошла ближе, положив ладонь на его руку.
Раэль непреклонно помотала головой:
— Я не вынесу, если моя любимая тетушка выйдет замуж за того, кто убил дракона. Простите, но я не смогу этого вынести.
Лорин быстро сказала:
— Дорогая, ты просто расстроилась из-за пожара и всего остального. Я уверена, что если ты хорошенько подумаешь о…
— Нет! — Раэль решительно посмотрела в лицо тетушке. — Мой дядюшка Отто был не из тех людей, которые только и делают, что убивают драконов.
— Тогда их не было.
— И я не могу разрешить тебе выйти замуж за того, кто это сделает! — Раэль, вздернув голову кверху, ушла прочь.
— Я поговорю с ней, дорогой. Не беспокойся, — сказала Лорин. Сунув Грейму оладышек, который тот сразу съел, она придерживая тяжелую юбку, побежала вслед за Раэлью.
Дарл проворчал:
— Пойдем, посмотрим, что из оружия тебе не удалось никому всучить.
К середине утра у них был жалкий меч, побитый широкий топор по имени Галеанор — Топор Справедливости и одна настоящая находка — починенное в двух местах копье. Согласно деревенской легенде это было одно из самых первых Копий, но, к несчастью, древко его сломалось. Теперь копье было коротким и выглядело нелепо.
У всех дико раскалывались головы — сказывалось действие нового продукта. Джерек ныл, повторяя до бесконечности, как ему жаль, что случился пожар.
Грейм подумал, но не сказал, что ему тоже жаль.
Провожать их вышла вся деревня. Времени на изготовление знамен не было, а Джейм, Старейшина Расторопности, не позволил бы никому произносить длинные речи.
Верлоу, Старейшина Осторожности, выступил вперед;
— Безопасного пути. Будьте бдительны. Варисса, Старейшина Правосудия, тоже сделала шаг вперед и взглянула в их лица.
— Бейте там, где должны, — сказала она отчетливо и спокойно. — Не делайте зла. Безопасного пути.
Все вежливо кивнули ей в ответ. Учитывая свое прошлое, в присутствии Старейшины Правосудия все они ощущали себя как-то неуютно.
Сернайя, Старейшина Бережливости, выступила вперед, почти незаметно кивнув:
— Следите за расходами. Возьмите с собой немного провизии. Ночуйте под открытым небом, а не на постоялых дворах. Не забудьте принести доказательство того, что вы его убили или прогнали. — Она похлопала по бочонку с пробной жидкостью, поставленному на маленькую тележку, чтобы не тащить на себе, и сказала с упреком: — Не пейте слишком много этого по дороге из деревни. — Сернайя отступила назад и добавила, как будто спохватившись: — Безопасного пути.
Остальные старейшины подходили к ним друг за другом, желая удачи и давая советы.
В конце концов, Раэль, выглядевшая весьма печальной, выступила вперед, кратко пожелала безопасного пути и отвернулась.
Когда старейшины закончили, из толпы вышла Лорин. Она вручила Грейму завернутый в шерстяной платок мешок:
— Сернайя всегда говорит: «Берите провизию», вот я и собрала тут для каждого из вас.
— Или это была бы не ты, — благоговейно произнес Грейм. Пахло свининой, запеченной в хлебе; сквозь платок шел пар. — Сколько еще на свете найдется таких женщин, как ты?
— Только не отправляйся их искать, — строго сказала она и поцеловала винокура в губы. — Безопасного пути и благополучного возвращения.
Сердце Грейма переполнилось нежностью. Когда он был молод, ему было некогда жениться. Потом, бедный винокур в богатой деревне, он пользовался слишком дурной репутацией. Грейм наклонился к уху Лорин, пыхтя от усилия, чтобы согнуть свою внушительную талию.
— Ты говорила со своей племянницей? — прошептал он.
— Немного. — Женщина искоса взглянула на Раэль л встретила насупленный взгляд.
Лорин вспыхнула, сердито посмотрела в ответ и поспешно скрылась в толпе.
Грейм откашлялся и произнес:
— Ну что ж. Хорошие напутствия. Вы очень милые люди. А теперь мы лучше пойдем.
Он взялся за тележку с пробной жидкостью и, покачиваясь, двинулся вперед. Остальные пошли за ним.
Лорин достала носовой платок и печально замахала ему вслед. Раэль неодобрительно взглянула на тетушку, и та перестала махать. Грейм покорно пожал плечами.
Внезапно два оборванных, взъерошенных существа отделились от толпы и бросились на Фенриса и Фанриса, чуть не свалив их на землю.
Дарл вытащил меч, но Грейм жестом остановил его. Оба в изумлении вытаращили глаза.
Существа, несомненно, были женского пола. Что еще более удивительно, они целовали братьев Вульф. Присутствующие при этом обитатели Края Могилы терпеливо улыбались, хотя некоторых, судя по всему, подташнивало.
— Сестры Рульг, — восторженно выдохнул Фенрис.
— Они недавно в городе, — добавил Фанрис.
— Конечно, — нахмурившись, произнес Дарл.
Грейм спросил:
— Откуда они?
— Из какой-то другой деревни, — ответил Фенрис.
— Им пришлось уехать, — добавил Фанрис. — Очень поспешно.
— Не знаю почему, — угрюмо сказал Фенрис и вздохнул.
— Н-да, некоторые вещи трудно объяснить, — пробормотал Грейм, затем похлопал обоих по спине. — Но вы поступили хорошо и смело, вы оба. Вы встретили любовь и, я знаю, будете счастливы.
Братья были уже счастливы.
— Они согласны выйти за нас замуж…
— Но нам нужны деньги. — Фенрис уныло опустил плечи.
— Они сказали, что не выйдут за нас замуж, если у нас не будет денег. — Фанрис взглянул на Грейма в поисках утешения.
Винокур мгновение помедлил, а затем придумал, как выкрутиться:
— Да, как приятно, что вы оба встретили женщин с запросами.
Дарл хмыкнул и снова двинулся вперед. Остальные, таща за собой телегу, старались не отставать от него.
Фанрис пробормотал:
— Вы когда-нибудь встречали женщину…
— …которая могла бы сравниться с одной из них? — закончил Фенрис.
Они достигли окраины Могильников и как раз проходили мимо каменного свинарника. Грейм задумчиво посмотрел на него:
— Ни единая. Нет.
Путники прошли не слишком много. Каждый думал о своем — все, за исключением Джерека, который беззаботно швырялся камнями в другие камни:
В конце концов, Дарл произнес:
— Вот как мне все представляется. Если бы там был дракон, но его нет, ничего хорошего нам не светит. Если бы нам как-то удалось убить его, а мы не можем, потому что его нет, и ты теряешь возможность жениться на Лорин. Если мы попытаемся прогнать его, а мы не можем этого сделать, потому что его нет, не получится это сделать без боя. Если мы не найдем дракона, а мы не найдем, потому что его нет, мы так и останемся без гроша, и никто из нас не женится, включая тебя, — И он добавил, потому что проголодался: — Еще мы, вероятно, умрем с голоду.
Грейм подумал, затем, прищурившись, посмотрел в туманное небо:
— Во всяком случае, сегодня хороший денек для прогулки.
Джейм направил их к горам на западе. К несчастью, дорога, ведущая туда, ответвлялась от главной только за Долиной Смерти, огромным заброшенным кладбищем на развалинах большого города. Проходя через него, друзья увидели, что многие скелеты оказались на поверхности после землетрясений и оползней времен Катаклизма, а также надругательств последних лет. Их бледные непрерывные ухмылки отнюдь не поднимали настроение братьям Вульф.
— А драконы большие? — спросил Фенрис у Грейма.
Толстяк наморщил губы:
— Тяжело сказать. По слухам, некоторые из них величиной с дом.
— Они свирепые? — с дрожью в голосе поинтересовался Фенрис.
— Э-э, хватит, надоел ты мне, сударь. Говорят, и это опять-таки только слухи, что некоторые из них свирепы настолько, что могут сражаться с целыми армиями, — Грейм улыбнулся братьям. — Но прошло столько лет, так что очень может быть, что легенда и преувеличивает.
Они шли и шли, дорога, извиваясь, поднималась вверх. Фенрис и Фанрис казались непривычно задумчивыми.
В конце концов, Дарл раздраженно набросился на них:
— Эй, вы двое, почему бы вам не перестать делать вид, что вы думаете? Это противоестественно.
Все остановились. Грейм терпеливо спросил:
— Что у вас на уме?
— Дракон, — ответили братья хором.
— Мы можем сделать вид, что убили его, — предложил Фанрис.
— И вернуться домой, — добавил Фенрис.
— Прямо сейчас, — закончил Фанрис.
Джерек возразил:
— А что, если дракон появится и сожжет еще здание?
Дарл потер глаза и произнес, едва сохраняя самообладание:
— Дракон ведь не сжег первое здание, а, парень?
Джерек моргнул:
— А, да. Конечно, конечно.
Грейм выпятил губы, размышляя:
— Очень привлекательная мысль — сделать вид, что мы убили дракона: люди успокоятся, мы вернемся домой целыми и невредимыми, торговля оживится… Нет-нет, я забыл. Джейм сказал, что мы должны представить доказательства, или денег нам не видать.
— Я скажу, что видел это, — предложил Фенрис.
— А я скажу, что видел, как он это видел, — добавил Фанрис.
— Не затрагивая общей ценности ваших показаний, думаю, что им нужен свидетель, который не получит денег за смерть дракона, — торжественно заявил Грейм.
— Драконы! — Дарл больше не мог сдерживаться. — Кто в них еще верит кроме жителей Могильников и нескольких фермеров? Что в этой деревне творится? Может, в воде что-нибудь такое, из-за чего люди глупеют?
— Мне нравятся Могильники, — упрямо сказал Джерек.
— Мне тоже нравятся, — тихо повторил Грейм. — Мне ничего не хочется больше, чем вернуться, отстроить заново трактир и же… торговать пивом. — Он огляделся. — Так что нам всем лучше надеяться, что дракон есть и что мы убьем его. Не так ли? — Сказав это, винокур вновь потянул за собой тележку вверх по извилистой дороге.
Дорога превратилась в две узкие колеи. Чем дальше они шли по ним, тем бдительнее становился Дарл. Братья Вульф нервничали все больше. Грейм доверил им тележку с бочкой, но тащить ее было не настолько утомительно, чтобы они успокоились.
Когда пятеро героев проходили мимо унылой на вид фермы, Грейм вежливо постучался в дверь и поклонился открывшей ее жилистой, невероятно редкозубой женщине;
— Прости, сударыня. Мы воины, в том смысле… — Но женщина во все глаза смотрела через его плечо на Джерека, и винокур решил не уточнять, в каком смысле. — И мы не могли понять, что случилось с вашим домом.
Женщина наклонилась вперед, так что ее длинные белые волосы разлетелись, и прошипела:
— Это сделал дракон.
Фенрис издал тихий, сдавленный звук. Фанрис эхом повторил.
Старуха вздернула голову и усмехнулась:
— Он сделал это одним когтем, дорогие мои, а коготь этот величиной с человека. Он слетел вниз в лунном свете и тумане, плюнул огнем на мой дом и дотла спалил его угол. — Она рассмеялась ужасным, кудахчущим смехом, который медленно смолк.
Грейм никогда не видел ни одной старой карги, но был вполне уверен, что это одна из них. Он вежливо спросил:
— А как тебя зовут, сударыня?
— Ранисса, — Старуха выкатила глаза, протянула ему похожую на коготь руку и закончила: — Ранисса Безумная, так меня называют. Как вам это нравится?
Грейм, неизменно вежливый, ответил:
— Я понимаю, что чем-то твоя манера разговаривать может удивить простой народ… Возможно, я назвал бы тебя Ранисса-Вряд-Ли-Позовешь-На-Обед-Во-Второй-Раз, но…
— И дракон вернулся, — запричитала Ранисса, всплескивая руками. — Вынырнул из тумана, как сама смерть, прямо над моим домом и фермой. — Старуха взглянула на Дарла, который недоверчиво смотрел на нее, — Да, он ринулся на мою ферму и на холм чуть выше и, изрыгая огонь, начал метаться как сумасшедший. Вот так, — Ранисса принялась размахивать руками и носилась перед домиком, вытягивая костлявую шею и свирепо озираясь по сторонам.
Братья Вульф схватились друг за друга и в страхе закричали. В восторге от того, как подействовала на слушателей единственная достойная история, которую преподнесли ей семьдесят лет крестьянской жизни, Ранисса наскочила на них еще два раза, чуть не вызвав истерического припадка.
Дарл положил этому конец, сказав учтивее, чем ему этого хотелось;
— Куда направился этот необычайный дракон, сударыня?
Ранисса указала костлявым пальцем вверх по той же дороге, по которой они и поднимались:
— Он скрылся наверху в тумане и там ждет всякого, кто придет, в облаках, которые мы всегда называли Дыханием Дракона.
Они взбирались вверх по крутой дороге, которая, миновав домик Раниссы, стала еще круче, не в силах удержаться от того, чтобы время от времени не поглядывать на пелену тумана наверху: Дыхание Дракона.
Проходя мимо участка на склоне горы, где на земле остался след от чего-то большого, Дарл нагнулся и принялся рассматривать его:
— Смотрите, какой глубокий отпечаток. Что-то тяжелое наступило сюда, может, прыгнуло.
— Прыгнула… — Фенрис поплотнее завернулся в ободранный плащ.
— На фермы. — Фанрис прижался к брату, и они с вожделением взглянули на маленькую тележку, жалея, что она недостаточно велика, чтобы под нею можно было спрятаться.
Все обернулись посмотреть на разрушенную крышу домика Раниссы.
— Что-то ударило туда, — уверенно сказал Фенрис.
— Что-то с большими лапами, — согласился Фанрис.
— Летающее, с большими лапами, — подытожил Дарл. До сих пор он не верил в драконов, но ведь что-то сломало этот дом. Братья Вульф не могли не заметить, что он вынул из ножен свой видавший виды меч и держит его наготове, как настоящий воин.
Грейм, возглавлявший процессию, бодро запротестовал:
— Нет, нет, не ударило. Просто задело. Как бы играя.
Дарл шепнул Грейму:
— Ты знаешь, мне как-то тяжело поверить, что мы действительно можем встретить здесь дракона.
— Это твоя проблема, — сказал Грейм. — А не такого оптимиста, как я. Когда Дарл изумленно воззрился на него, винокур добавил: — А когда мы все-таки найдем его, то убьем. Нам нужны деньги.
— К тому же это наш долг перед деревней, — натянуто сказал Дарл.
— Ты, сударь, теперь стал самым что ни на есть человеком долга. Мы встретим чудовище и сделаем все, что в наших силах… — Грейм взглянул на Джерека, который наносил удары по воздуху починенным копьем, и на братьев Вульф, которые вздрагивали каждый раз, когда парень делал очередное движение. — Если нам повезет, он будет спать…
Друзья постепенно продвигались наверх, и вскоре их окружил ослепительно яркий туман.
Где-то во мгле прокаркал ворон. Братья Вульф съежились. Джерек выхватил меч и стал всматриваться совсем не в том направлении — ворон вылетел откуда-то сзади.
— Я что-то слышал! — завопил Фанрис.
— Вон оттуда! — закричал Фенрис.
Дарл, бросив сердитый взгляд, злобно пнул скалу. Из-под нее выскочила маленькая ящерица, остановилась перед братьями Вульф, раздулась и зашипела.
Братья разом пронзительно заверещали:
— Дракон!
Джерек, ничего не различая в тумане, принялся наносить во все стороны удары копьем и чуть не проткнул бочонок.
— Где?
Но братья Вульф, обратившись в бегство вниз по дороге, не ответили.
Они едва миновали первый поворот, когда из тумана, прервав их стремительный бег, появилась фигура в плаще с капюшоном. Она обернулась, подняла тонкую руку и указала на них.
Братья с криком: «Колдун!» — развернулись, чтобы бежать в другую сторону.
Фигура откинула капюшон:
— Не пугайтесь, голубчики; это всего лишь я. — Лорин ободряюще улыбнулась, хотя и казалась обеспокоенной. — Фенрис, Фанрис, вы хорошо себя чувствуете?
Они побелели как полотно — насколько вообще можно было побледнеть с их немытой кожей.
Женщина подошла к братьям, держа по хрустящей буханке хлеба в каждой руке:
— Бедняжки! Вот, поешьте немножко.
— Мы видели его! — завопил Фенрис, не обращая внимания на хлеб.
— Он огромный! — Фанрис широко развел руки.
Грейм, запыхавшись, догнал их и добродушно сказал:
— Ну не настолько уж.
— Конечно, нет — для тебя, — Лорин с восхищением посмотрела на него. — Ты ничего не боишься.
— Ты тоже. Ты пошла следом за мной… за нами, — восторженно произнес Грейм, целуя ее в щеку.
Лорин залилась краской и смущенно посмотрела на Джерека:
— Любовь моя, не на глазах у ребенка.
Дарл, прихрамывая, с трудом нагнал их и фыркнул. Фенрис с дрожью в голосе спросил:
— Ты видела Раниссу?
Фанрис подхватил:
— Безумную?
— Вот это верно. Она вопила передо мной о драконьем огне, о выпускании кишок и о смерти. Жизнерадостная дамочка, — рассмеялась Лорин.
— И что ты сделала? — благоговейно спросил Джерек.
— Накормила ее пирогом с джемом и сказала, что ей следует больше спать. Между прочим, вы его еще не убили? — Лорин благодушно окинула воинов взглядом.
Джерек моргнул:
— Убили? Кого?
— Дракона, детка. Дракона.
Парень пнул маленький камешек и мрачно сказал:
— Мы даже не видели его.
— Это хорошо. Значит, я не очень опоздала. — Лорин тяжело плюхнулась на валун у дороги и быстро раздала всем пирожки из заплечного мешка. — Поешьте-ка и отдохните. Нам с Дарлом и Греймом надо немного потолковать. — Она пристально посмотрела на обоих мужчин, — Я знаю правду.
Грейм покраснел. Джерек застонал.
Дарл пожал плечами:
— Особенно не о чем говорить, а? Если нет настоящего дракона, мы не можем убить его или прогнать, поэтому не получим денег. С нами все кончено. Если дракон существует, а мы не убьем его, мы подведем деревню. А если дракон есть и мы убьем его, твоя племянница не позволит тебе и Грейму пожениться.
— Правильно, — широко улыбнулась ему Лорин, вручив пирог с мясом. — Так что дракон должен быть, а вы должны его прогнать. Хорошая мысль, дорогуша. Я вами горжусь.
Откуда-то издалека, из густого тумана послышалось шипение. Братья Вульф ахнули и ухватились друг за друга.
Грейм не обратил на них внимания.
— Проблема в том, сударыня, что очень давно никто не видел настоящего, живого дракона.
Протяжный скрип, унылый и мрачный, прозвучал в тумане над их головами. Братья Вульф придвинулись поближе к Дарлу.
Лорин улыбнулась:
— Скажем так, ваш трактир разрушил дракон.
Джерек, закопав палец ноги в грязь, что-то невнятно пробормотал. Лорин похлопала его по локтю, вложила в сгиб руки булочку с кремом.
— Будь откровенен с собой, детка. Разве не мог это быть и дракон?
— Хотелось бы мне так думать, — проговорил Дарл. — Беспечных глупцов никто не любит, но кажется, будто все хотят, чтобы это был дракон.
Скрежещущий хрип снова разнесся по склону. Братья Вульф с широко раскрытыми глазами принялись озираться по сторонам. Джерек рассеянно чесал голову копьем. Рука Дарла потянулась к мечу. Взглянув на него, Грейм коснулся топора.
— Ну, как, не смягчилось сердце у твоей племянницы, самой молодой из старейшин, относительно прогресса и убийства дракона? — спросил Грейм, прочистив неожиданно осипшее горло.
Лорин всплеснула руками:
— Ну, ты же знаешь, если она вобьет что себе в голову, ее не переубедить. Она только и твердит «Драконы самые мудрые, изящные и прекрасные существа».
Громкий рев откуда-то сверху прервал ее. Джерек с отвисшей челюстью показал на небо.
Огромная тень с крыльями, как у летучей мыши, неслась сквозь туман прямо на них.
Все пригнулись… кроме Джерека. В последний момент Дарл бросился к нему, раздраженно ворча, ударил и вытолкнул с опасного пути. Темная тень устремилась вниз, зацепив одним крылом за землю в нескольких, футах от дороги. Спереди вырвалась вспышка пламени; темные крылья отбросили тень на всю компанию. Затем с громким скрипом и скрежетом тень поднялась вверх и скрылась в тумане.
Дарл, поднимаясь и проверяя, целы ли кости, пробормотал:
— Изящны, говорите?
Они услышали громкий глухой шум: дракон ударился о скалу где-то выше по склону.
— Опять летит! — закричал Грейм.
Они пригнулись к земле, а дракон закружил в воздухе, стремительно теряя высоту и изрыгая огонь. От огня пахло, как от кузницы, где редко проводят уборку.
— И мудры, — заключил Дарл. Он припал к земле, ожидая следующего появления твари.
Лорин, грустно покачав головой, принялась вглядываться в туман:
— Совсем не кажется изящным и мудрым, ведь так? Что ж, у всех у нас бывают неудачные дни. Бедняжка, может, он голоден.
Фенрис и Фанрис в унисон захныкали.
Оглушительный крик напоминал трение металла о металл. Тень снова вылетела из тумана. Она качнулась из стороны в сторону, затем вяло хлопнула крыльями и дохнула горячим паром, пролетев мимо. Одно крыло, которым она во время спуска размахивала, разрезало дерн рядом с Джереком. Лорин оттащила парня в сторону ровно за секунду до того, как коготь второго крыла проложил неровную борозду на дороге. Дракон, хлопая крыльями, опять скрылся в тумане выше по склону.
Небольшой отряд сгрудился посреди дороги с широко раскрытыми ртами. Даже Грейм на мгновение потерял дар речи. Он взял у Джерека копье и ткнул им Дарла:
— Сударь, ты не против того, чтобы составить мне компанию в разведывательной вылазке? И прихвати с собой бочку с припасами.
Дарл с трудом поднялся на ноги. Грейм вручил ему копье, бочку с пойлом и потащил за собой в туман.
Когда они отошли достаточно далеко от остальных, Дарл язвительно заметил:
— Хорошая мысль — прихватить с собой варево. Эти бездельники Вульф могли все выпить, едва мы скроемся из виду.
Грейм покачал головой:
— Ты, сударь, хорош для стратегических операций, но делаешь мне слишком много чести. Я думал совсем о другом. — И задумчиво добавил: — Знаешь, я сам начинаю задаваться вопросом, а не дракон ли все-таки сжег трактир?
Дарл вытаращил на винокура Глаза, как будто тот сошел с ума.
— Ну-ну. Ты человек, умудренный жизненным опытом, сударь, и видел народ, двигающийся столь же неуклюже, как эта бедная крылатая тварь. Тебе эти движения ни о чем не напоминают?
Дарл открыл было рот, но тут же закрыл его и взглянул сначала на бочонок со спиртным, потом на Грейма:
— Я думаю, не только у нас той ночью была вечеринка, — продолжал Грейм, — и, может, мы имеем дело с драконом, которому нужно с утра что-нибудь поднимающее настроение… Что-нибудь вроде этого, — винокур указал на бочонок.
Дарл, совершенно сбитый с толку, пробормотал:
— Настоящий дракон после стольких-то лет?
— Ну, сударь, — здраво рассудил Грейм, — что это может еще быть? — И он крикнул Лорин и остальным: — Мы с Дарлом отправляемся на разведку. Будьте готовы где-нибудь укрыться.
— Скорее возвращайся, дорогой, — откликнулась Лорин так спокойно, как будто винокур сказал, что они едут на крестьянский рынок.
Джерек объявил:
— Я готов сражаться. — После чего в тумане раздались громкий стук и визг.
Грейм твердо ответил:
— Поэтому-то я и оставляю тебя охранять основной отряд, парень. Если с нами что-нибудь случится, ты главный.
Дарл громко подтвердил:
— Верно, парень, — и прошептал на ухо Грейму: — За всю свою жизнь я не слышал ничего, от чего меня бы бросило в дрожь. Но только что это произошло. — И он полез вверх по склону рядом с винокуром.
Они прошли удивительно большое расстояние, прежде чем на них снова напали. Грейм тяжело дышал, и даже Дарл устал, когда они услышали сверху странный вой, нарастающий с каждой секундой. Винокур поднял топор, из всех сил стараясь разглядеть что-нибудь в тумане.
Наемник толкнул толстяка на землю;
— Он пикирует!
Дракон пронесся на большой скорости кверху брюхом в нескольких футах от них. Грейм крепко сжал видавший виды топор, Галеанор, и приготовился сражаться.
Почти ничком лежа на дороге, Дарл метнул копье, когда дракон пролетал над ним. Бросок был великолепен — наконечник копья вошел в спину дракона. Чудовище развернулось, и мужчины увидели, что копье выступает у него из живота.
— Изумительный удар, сударь, — похвалил Грейм.
Дарл, глядя вслед чудищу, возразил:
— Я не настолько силен!
Они услышали шипение и вздох. Крылья дракона замахали намного медленнее.
— Он ранен! — прокричал винокур и устремился, не опуская топора, вверх по склону — во время бега его живот прыгал вверх-вниз.
— Осторожно, — предостерег наемник. Обнажив короткий меч, он двинулся следом, но не так быстро.
Издав шипение, рев, несколько резких хрипов и ужасный скрип, дракон опустился на холм перед ними.
Дарл нагнал Грейма, когда тот был уже на расстоянии вытянутой руки от дракона. Дарл уже собирался прошипеть предупреждение, когда его отвлек вид чего-то необычного в левом крыле.
Оттуда свисал оборванный трос. Наемник присмотрелся внимательнее. Трос шел через блок к внешнему концу крыла, а туша дракона громоздилась на роликах, лыжах, полозьях и одном огромном странном башмаке, прикрепленном к изогнутой ноге около хвоста.
Грейм приблизился, из любопытства потрогал чешуйчатый бок чудовища и понял, что он покрыт аккуратно подогнанными дощечками.
В этот момент из чрева механического дракона вывалился чугунный маховик, приземлившись прямо на ногу Дарлу. Глаза наемника заслезились, и он с жаром прошептал что-то о магах и плохой гигиене.
Грейм крепко сжал топор:
— Берегись! Он шевелится!
Дарл отскочил назад и поднял меч. Сооружение зашаталось, словно собираясь вот-вот развалиться, но скоро застыло на месте, и на землю, размахивая обеими руками, спрыгнула маленькая бородатая фигура. Она прокричала что-то похожее на одно длинное, многосложное слово, выражающее крайнюю признательность.
Дарл уронил меч:
— Гном!
Это действительно был гном. Он схватил руку наемника и пылко затряс ее, одновременно рассыпаясь в выражениях благодарности.
Так продолжалось некоторое время. В конце концов, Дарл, придя в полное отчаяние, воскликнул:
— Пожалуйста! Заткнись!
Гном остановился.
— Теперь — только коротко — что ты говорил? — велел наемник.
— Спасибо за предоставление рычага управления. — Гном явно прилагал серьезные усилия, чтобы говорить медленно. — Откуда вы узнали, что он мне нужен?
— Нужен для чего, сударь? — Грейм в замешательстве рассматривал механизм, осевший на склоне горы.
— Как же! Для Супра-Наземного, Несвязанного Алеонического Сверх-Транспорта. — Гном зажестикулировал. — Наверняка вы заметили, что он оказался неучтенным.
Грейм окинул взглядом массивные паруса и деревянное тело дракона, огромный бак для горючего, паровой котел, цепной привод и рессорные листы, цилиндр с шариковой винтовой парой, регулирующий механизм над ним, протекающие гидросистемы.
— Откровенно говоря, сударь, тяжело представить, что ты мог бы упустить хоть что-нибудь из этого.
Гном серьезно кивнул, благосклонно принимая комплимент:
— Совершенно верно. К несчастью, рычаг управления, поставленный изначально, хотя и был неплохо спроектирован, оказался, вероятно, слишком аэродинамически устойчив, и Аварийный Полетный Энергоблок, к которому он был присоединен.
— Выпал, да? — фыркнул Дарл.
— Не совсем так, — задумчиво ответил гном. — Он вылетел вперед, и я не смог догнать его.
— А еще один ты можешь сделать, сударь? — спросил Грейм, с интересом ковыряя башмак. Гном поспешил предупредить:
— Не думаю, что на твоем месте я бы стал трогать Ботопульту, поскольку при посадке она автоматически вздергивается кверху, что весьма удобно при необходимости быстрого взлета, но замок очень ненадежен, и она настолько сильна, что может подбросить в воздух всю машину… — Он на мгновение умолк, переводя дух, а Грейм тем временем отошел от машины подальше, и гном невпопад закончил: — Конечно, мне бы хотелось усовершенствовать рычаг управления, но для этого надо долететь до мастерской…
— А где она? — вмешался Дарл.
— Люди называют это место «гора Небеспокойсь», — с гордостью ответил гном. — Родина величайших гномских технологий, какие только можно представить, — механизмы, увидев которые механики людей зарыдают…
— Охотно верю, — произнес Дарл таким тоном, что гном насупился.
Грейм поспешил исправить положение:
— Кстати, сударь, как тебя зовут?
Дарл, кое-что знавший о гномах, быстро уточнил;
— Как тебя зовут по-человечески .
Гному пришлось задуматься или, может быть, перевести.
— Мне дали прозвище из-за моих взглядов. Я считаю, что совершать испытательные полеты на Сверх-Транспорте надо только под покровом темноты, так чтобы случайное наблюдение меньше пугало людей…
Грейм подумал о Раниссе и поинтересовался:
— Меньше, чем что?
Гном открыл рот и Грейм поспешил сказать:
— Снимаю свой вопрос, сударь. Как ты сказал, тебя зовут?
Гном отказался от попыток дать объяснение и объявил:
— Летающий Ночью.
— Хорошее имя, — важно произнес Грейм. — Во внимание принято все. Ну, сударь, а если тебе нужно попасть под сень твоей мастерской, что же держит тебя здесь?
Гном вздохнул:
— Очевидно, в разработке Системы Паровой Тяги Сверх-Транспорта есть недостатки. Я все пытаюсь отправиться домой, но, поскольку горючего недостаточно, я больше планирую, чем лечу, и у этой горы недостаточная стартовая высота, чтобы попасть в восходящий поток перед тем, как я приземляюсь…
И он со счастливым видом заговорил о попутных ветрах, теплых воздушных потоках, коэффициентах подъема и других непонятных предметах.
В конечном итоге Грейм уловил суть и спросил:
— Подожди-ка минутку, сударь. Ты говоришь, что если только найдешь достаточно горючего, то сможешь улететь отсюда?
— Совершенно верно. В идеале мне нужно жидкое горючее, но, поскольку его нет, я опробовал, дерево, пытался делать уголь, хотя мне пришлось соорудить Угольный Уплотнитель Ультра-Сжатия, я даже пробовал изобрести сжигатель грязи. — Летающий Ночью серьезно посмотрел на людей. — Ничего не получилось… пока… Но разве можно представить более действенный источник топлива?
Грейм обменялся взглядами с Дарлом и, прощаясь, нежно похлопал по бочке, стоящей рядом.
— Так уж случайно оказалось, сударь, — утомленно произнес он, — что можно.
Под многоречивым руководством Летающего Ночью Грейм и Дарл влезали на дракона и подлезали под него, закрепляя тросы, заколачивая обухом топора гвозди и заново прокладывая топливопроводы. Оба получили легкие ожоги, причем Грейм обжег лоб. Дарл дважды получал сильный удар по голове плохо прикрепленными частями, винокура один раз чуть не ударило опускающимся крылом. Пока они лазали туда-сюда, гигантская пружина, сжатая над Ботопультой, скрипела и изгибалась. Оба держались от нее как можно дальше и, работая в хвостовом отсеке, ходили на цыпочках.
Содержимое бочки они вылили в топливный бак в последнюю очередь, полагая (как предположил Дарл), что что-нибудь может пойти не так, если они выльют его слишком рано. Оба размышляли о том, стоит ли делать прощальный глоток, но, благородно рассудив, что потребности гнома перевешивают то удовольствие, которое они могут получить, приняли решение не делать. Затем они отказались от своего решения ради заключительного тоста.
Наконец Летающий Ночью влез в люк, где множество рычагов, колес, рукояток, кнопок и дисков подразумевали, по крайней мере, некоторую возможность управления, и прокричал длинные, но вполне понятные распоряжения. Грейм махал вверх-вниз одним крылом, Дарл другим, а гном дергал за рычаги и заводил передачи, пока все хитроумное сооружение не замахало крыльями самостоятельно.
Внезапно Летающий Ночью дернул рычаг-копье на себя и завопил:
— Отойдите! Никогда нельзя знать заранее, что именно произойдет, когда котел находится под давлением, температура остается постоянной, подъем крыльев достаточным, а механизм Ботопульты приводится в действие без того, чтобы мне было нужно спускаться и пинать его, чтобы он распрямился…
К счастью, друзья уже отскочили в сторону. Ботопульта освободилась преждевременно и с грохотом подбросила весь трясущийся механизм на двенадцать футов в воздух. От нее на земле осталась точно такая же отметина, как тот гигантский драконий след, который они видели на склоне горы.
Через секунду со вспышкой и свистом зажегся котел. Летающий Ночью застегнул причудливый кожано-металлический шлем с бинокулярами перед глазами и прокричал им:
— В какой стороне гора Небеспокойсь?
Дарл показал куда-то на юго-запад. Гном, кивнув и махнув на прощание рукой, потянул на себя рукоятку.
С громким свистом и скрипом дракон, дрожа, летал кругами, набирая пар. Грейм и Дарл бежали за ним и легко поспевали, несмотря на то, что винокур был не в самой лучшей форме. После двух кругов гном помахал в последний раз — опять, потянул рычаг — опять, и из включенного на полную мощность парового свистка раздался впечатляющий хрип. Пыхтя, агрегат целеустремленно захлопал крыльями и устремился на северо-восток.
Грейм и Дарл, тоже пыхтя, следили за тем, как он исчезает в тумане. По долине разнесся слабый скрип деформирующегося металла. Он прозвучал как победный крик.
— Нет ничего, — задыхаясь, проговорил Грейм, — лучше, чем доброе дело, даже если ты сам не знаешь, что сделал.
Через несколько минут к ним подбежала Лорин, сразу же за ней Джерек, спотыкающийся на каждом третьем шаге.
— Какие ужасные звуки! С тобой все в хорошо, дорогой? — Она прикоснулась ко лбу Грейма. — Он тебя ранил!
— Да я просто отлично! — Винокур погладил женщину по плечу.
Джерек выпрямился, размахивая крепкой веткой:
— Где этот злобный дракон? Мы с ним крупно поговорим, скажу я вам!
Дарл, ухмыляясь во весь рот, хотел было что-то сказать, но Лорин перебила его:
— Я видела, как вы гнались за драконом. Я видела, как он улетел. Я была свидетелем всего произошедшего.
Грейм, соображая быстрее, чем когда-либо в своей жизни, наступил на ушибленную правую ногу Дарла. Дарл захлопнул рот так, что послышался щелчок, а винокур с трудом выговорил:
— И чему же ты была свидетелем, дорогуша?
— Ну, сначала я увидела, как Дарл метнул в него копье… Не то чтобы оно причинило ему вред, ни в коем случае, — поспешно добавила Лорин, — о чем нам надо не забыть сообщить Раэли. Потом увидела, как вы оба забрались ему прямо под крылья и нанесли удары топорищем, весьма чувствительные… Но, конечно, не причинив ему вреда. Так могу я сказать моей племяннице, что дракона изгнали из этих мест вполне живым? — закончила она, вручая каждому по куску мяса.
Грейм после недолгого раздумья произнес:
— Ну, он определенно не мертв. Это было правдой.
— Достаточно хорошо, — подмигнула Лорин.
Дарл в задумчивости сдвинул брови и опять открыл рот.
— Эта тварь заблудилась и чувствовала себя неважно, — заявил Грейм. — Мы поговорили с ним и показали дорогу домой.
— Это-то я и подтвержу.
Издалека прозвучал свист, возможно, парового свистка.
Лорин с любовью посмотрела на Грейма:
— Небольшой намек то здесь, то там, просто удивительно, как можно воспользоваться удобным случаем.
Дарл опять закрыл рот — только сглотнул. Грейм беззаботно вздохнул:
— Что ж, тогда все. Мы можем идти домой.
— Домой? — в один голос переспросили съежившиеся за спиной Джерека Фенрис и Фанрис.
— Обратно в Могильники, как бы то ни было. — Грейм усмехнулся, глядя на задумчивое выражение лица Дарла. Внутри наемника шла борьба между любовью к правде и любовью к деньгам, получаемым в награду. — Нам надо отстроиться.
— Я тебе помогу, — твердо сказала Лорин. — Я и вся деревня. Ты это заслужил. — И она нерешительно добавила: — Может, из награды ты отдашь долги…
— Я именно об этом сейчас и думал, — так искренне сказал Грейм, что даже Дарл удивился, не в самом ли деле так и было. — И мне надо немного на обустройство дома, если я же… если я буду не один… — Он неуверенно помедлил, пока Лорин, улыбнувшись, не кивнула решительно, и вздохнул с облегчением. — Ну что ж. Фенрису и Фанрису тоже понадобятся деньги невестам на подарки.
Лорин удивленно посмотрела на братьев.
— Мы можем сыграть одну свадьбу, — радостно сказал Фенрис.
— Одну большую свадьбу, — добавил Фанрис, почесываясь.
Лорин обняла Грейма, и они нога в ногу двинулись в сторону дома, хотя женщина задумчиво оглядывалась через плечо в том направлении, в котором исчез дракон.
— Так и не видела его вблизи. Он был красивый?
— Никогда не видел ничего похожего на него, — серьезно сказал Грейм.
— Ты ведь не причинил ему вреда, правда?
Винокур погладил возлюбленную по плечу:
— Ты же знаешь, я редко причиняю кому-либо вред, даже если и собираюсь.
Дарл, прихрамывая, трусил вслед за ними, щадя больную ногу.
— Я не стал бы этого утверждать.
Джерек и братья Вульф засмеялись. Потом, когда Лорин поспешила вперед разносить добрую весть, Грейм подождал Дарла.
— Как твоя нога?
— Плохо, но лучше, чем твоя голова, — недовольно пробурчал Дарл и добавил: — Она умная женщина. Теперь мы получим деньги, тебе нет нужды убивать дракона, и ты все еще можешь жениться. И братья Вульф женятся — спасите и помилуйте. Боги, следующее поколение, — а Джерек просто хорошо провел время. Каждому хоть что-то досталось, кроме меня.
— Я бы так не сказал, сударь, — медленно произнес Грейм. — Я тут подумал… Будучи женатым человеком, я не смогу подвергать свою жизнь опасностям, как надлежит делать протектору. К тому же мне придется больше заниматься трактиром, по-настоящему заботиться о нем.
Дарл немедленно остановился и вытаращил глаза, не смея даже надеяться.
Грейм закончил:
— В общем, я был бы тебе более чем благодарен, сударь, если бы ты стал протектором вместо меня.
Когда Дарл смог, он заговорил так же нескладно, как Джерек:
— Я справлюсь, Грейм. Я обещаю. У меня был большой опыт в обеспечении правопорядка.
Грейм похлопал его по плечу:
— Да-да, сударь. У меня никогда не получалось хорошо проводить аресты, а ты прекрасно знаешь протокол и все частности. Ты будешь на своем месте, уверен.
Джерек пустыми руками сделал выпад и отдал честь воображаемому врагу — Дарл еще до того, как они вошли в деревню, предусмотрительно отобрал у него оружие.
— Как хорошо опять быть героями. Подумайте только, как мы станем знамениты.
— Мы получили известность, добрую славу и упрочили предприятие, — торжественно сказал Грейм.
— Наше предприятие, — напомнил ему Дарл, — сожжено дотла.
— Ну-ну. Сколько раз я говорил тебе, что надо оптимистичнее смотреть на вещи. Если бы только у нас было что-нибудь новенькое на продажу…
— А как же новый напиток? — спросил Фенрис, подходя поближе к винокуру.
— Если ты сможешь заново его приготовить, — добавил Фанрис.
Грейм удивленно воззрился на них:
— Хорошая мысль. Не беспокойтесь — Лорин никогда бы не доверила мне единственную копию рецепта. Мы будем поставлять пойло на рынок бочками и, может, даже подкрасим его углем. Паладайн знает, уж угля-то у нас предостаточно. — Его глаза засияли, — И мы назовем его…
Фенрис около него рыгнул.
Глаза Грейма увлажнились, затем широко открылись.
— Чистое Дыхание Дракона!
Фенрис выглядел обиженным всего минуту.

Джефф Граб ЗОЛОТО ГЛУПЦА

Из всего драконьего племени хуже всех, несомненно, золотые драконы. Зловредные цветные чудовища просто проглотят тебя, но золотые не успокоятся, пока не проучат тебя хорошенько. Если бы мне дали возможность выбирать, я бы предпочел, чтобы меня съели.
Флинт Огненный Горн (приписывается)

— Эта история о гномах! — проревел певец, пребывая в полной уверенности, что все глаза в помещении обернутся в его сторону.
И в самом деле, все взоры обратились к нему, а также и все руки — руки с глиняными кружками, деревянными тарелками, грязными ножами и объедками. Ливень еды и посуды обрушился на рассказчика, и он, с обманутыми ожиданиями и испорченной одеждой, стал поспешно пробираться к ближайшему выходу.
На выходе бард столкнулся, хоть и ненадолго, с высоченным господином, мгновенно заполнившим собой дверной проем в то самое время, когда певцу не терпелось выйти. Человека-гору было не так-то легко сдвинуть, и в обычных условиях он бы не пошевелился, а бард отлетел бы обратно в зал трактира «Волчья голова». Но вряд ли вновь пришедший ожидал, что спасающийся бегством скальд поприветствует его, поэтому отступил перед натиском объятого ужасом рифмоплета. Бард воспользовался предоставленной возможностью, сбежав из трактира и от продолжения этой истории.
Огромный человек обернулся, демонстрируя заплечные ножны, и сердито посмотрел на удаляющуюся фигуру барда. Он замешкался в дверях, пока негромкое «гав» не вывело его из раздумья. Огромный незнакомец вошел в трактир, рядом с ним трусила большая охотничья собака.
У новоприбывшего был вид искателя приключений, изнуренного долгими путешествиями. Торговец по привычке окинул бы помещение изучающим взглядом, прикидывая размеры рынка, вор или даже бывший воин армии драконов опустил бы поля шляпы, надеясь, что его не узнают, вошедшему же просто было все равно. У него был вид человека, как скажут позже, ставшего мудрым против своей воли. Собака его была тощей, с вытянутой мордой, но во всем остальном ничуть не отличалась от прочих представителей собачьего племени.
Человек подошел к бару, а пес медленно прошелся через груду объедков, брошенных в злосчастного барда, ненадолго остановившись, чтобы обнюхать почти совсем обглоданную баранью кость. Собака фыркнула, признавая ее негодной, и потрусила в сторону камина. Там она повертелась перед огнем и улеглась на спину, подставив теплу золотистый живот, как будто была постоянным посетителем — это пересказывавшие историю тоже впоследствии называли странным.
Пришелец показал хозяину за стойкой два пальца. Трактирщик в ответ вытащил две кружки, по одной в каждой руке, и поднял бровь в тихом недоумении. Пришелец впервые заговорил.
— Одну для моего спутника, — объяснил он, показывая на пса.
Хозяин кивнул, быстренько преобразовав усмешку в непроницаемую деловую улыбку, и налил две кружки.
Пес незнакомца уже приобрел почитательницу в лице одной из служанок, хорошенькой молоденькой женщины в небесно-голубом фартуке с множеством карманов поверх простой белой юбки и темно-синей блузки, с богато украшенной косой, которая доходила ей до пояса. Она гладила пса по светлой шерсти на брюхе, а собака ничем не проявляла своего недовольства и не мешала ей.
Пес отреагировал, только когда незнакомец поставил пенящуюся кружку перед его носом. Посмотрев на кружку и на молодую даму, собака попыталась сделать между ними выбор. Победило пиво. Облизнувшись, она подняла голову чуть выше уровня кружки и принялась лакать длинным узким языком. Отвергнутая молодая дама с вздохом вернулась к своему занятию: собирать пустые кружки и бутылки — «мертвых солдат», такое местное выражение бытовало в городке, которого почти не коснулись ужасы войны. Она отнесла посуду в бар, выбрав не самый близкий путь, чтобы обойти подальше немолодого, хорошо одетого посетителя, следившего за нею не отрывая глаз.
Упомянутый путь пролегал мимо незнакомца, который остановил ее движением руки.
— Принесите вторую кружку, когда он покончит с первой, и третью, когда покончит со второй, и так, пока ему не взбредет в голову остановиться.
Женщина (светло-голубыми нитками на ее переднике было вышито имя «Мелисса») собралась было что-то сказать, но затем кивнула и вернулась к стойке. Остальные посетители — фермеры, рассуждающие о грядущем урожае, плотники и каменщики, загнанные под крышу наступившей темнотой, писец в очках, писавший в углу письмо для женщины средних лет, — все вернулись к прерванным занятиям.
Все за исключением немолодого, хорошо одетого посетителя, который прямо смотрел на пришельца с самоуверенностью мага или, может быть, барона. Его пышный наряд выцвел, но сохранил прочность, хоть из-за живота петли под пуговицами жилета и вытянулись. С пояса мужчины свешивался тонкий жезл из старого слоновьего бивня или кости, но с первого взгляда было не ясно, магический это предмет, символ могущества или подделка.
— Интересное животное, — заметил после недолгого молчания представитель местной знати.
— Больше, чем кажется, — последовал машинальный бесстрастный ответ.
— Никогда не видел, чтобы собака пила пиво.
— Он пьет только для того, чтобы усложнить мне жизнь, — сказал пришелец с вздохом, — Никто никогда не просит его оплатить счет.
— Он продается?
— Он не мой, чтобы его продавать. Собака идет за мной по собственной воле. Когда-то я пытался продать его, но он всегда возвращался, принося с собой неприятности.
При этих словах пес вытащил морду из теперь уже пустой кружки и зевнул, обнажив острые зубы, лишь слегка пожелтевшие от возраста, затем поднял голову, глядя на своего спутника-человека.
— Ты знаешь, что это правда, — продолжил незнакомец, обращаясь к собаке, и добавил тише: — Как будто это может быть чем-то кроме правды. — С этими словами он сделал знак принести следующую кружку.
Беседа затихла в мерцании огня, пока пожилой человек (определенно что-то вроде барона: его взгляд был проницателен и беспощаден, но недостаточно ярок, чтобы предположить наличие магических способностей) осознавал, что его отстранили от диалога между человеком и собакой. Он попытался опять:
— Ты нашел наш городок приятным?
— Я нашел ваш городок случайно — шел вниз по побережью от Трентвуда.
— По делам или чтобы развлечься?
— У меня нет дел и очень мало развлечений.
— Ты воин? — Пожилой бросил взгляд на меч, и на мгновение его лицо осветилось пониманием. — Мне — нам — здесь нужны воины.
— Я… — произнес незнакомец, сделав большой глоток из своей кружки, — глупец. Но ты, господин, можешь звать меня Дженгаром.
— По крайней мере, ты не скрываешь правды, — усмехнулся старый барон, но смех застрял у него в горле, когда он понял, что Дженгар не разделяет его веселья.
Тот пронзил барона суровым взглядом, затем расслабился, но лишь отчасти:
— В этом мне не дано выбора. Это мое проклятие, по правде говоря. Хочешь услышать историю?
— Конечно, конечно, — ответил барон. — Главное место в ней занимают… э-э… не гномы, надеюсь?
— Пока нет, — проворчал человек. — Но из-за них все могло быть только хуже…
Зал постепенно затих, когда Дженгар приступил к рассказу. Он начал без вступления или призыва к тишине, просто стал излагать факты. Его манера вести себя многих удивила, и половина зала пропустила начало, но после первой же минуты замолчали все. Разговоры прервались на полуслове, пиво забыли заказать или донести, даже царапанье пера писца по бумаге прекратилось. Тишину нарушал только пес, шумно лакая из своей кружки, но даже он смолк по мере продолжения истории.
— Знайте, что зовут меня Дженгар. Имя собаки — Золото Глупца. По каким причинам она так названа, узнаете позже. Раньше во время войн я добавлял к своему имени прозвище, обычное для воинов, — Убийца Троллей, или Пламенная Смерть, или что-нибудь не менее глупое. Почему я отправил прозвища в небытие тоже узнаете позже.
Во время прошлой войны я отлично служил и отважно сражался. В двух Войнах, в Армаде и во время осады замка Дайр, я не был героем, возглавляющим наступления, обратите внимание, но участвовал в боях наравне со всеми. Раньше я преувеличивал свой вклад в эти победы, что ж чего еще ожидать от бывалого солдата. Как и многие мои товарищи, я страдал одним недостатком: множество раз рассказывая о своих подвигах в самых цветистых выражениях, я сам начинал в них верить.
Когда последние Повелители Драконов были изгнаны из этой части Кринна, многие солдаты думали, что смогут просто отложить меч и вернуться к земледелию или сапожному ремеслу. Я тоже полагал, что вернусь к кузнечному горну. И, как многие, обнаружил, что не могу. Никак не получалось сосредоточиться на ремесле, которое до войны было для меня всем. Земля и кузница просто потеряли свою привлекательность после того, как я сражался с приспешниками Бездны и их ужасной Владычицей.
Нас было четверо, с одинаковыми стремлениями и одинаковым прошлым. Мы составили план, который может прийти в голову только в тусклом свете таверны, вроде той, где мы сейчас сидим. Ходили слухи, что дракон, переживший войну, обосновался в южных горах. Весть об этом принес бард — и саму историю, которой он охотно поделился, и предположительно точную карту, с которой расстался за немалую цену.
Мы намеревались опередить других охотников за этим драконом и его богатствами. Четыре человека против дракона! Но мы придерживались самого высокого мнения о себе и наслушались рассказов о тех, кто сумел одолеть таких вот лютых тварей, и потому заложили наши скудные пожитки, чтобы купить припасов для путешествия и получить шанс быстро разбогатеть.
Четыре, нет, пять дней провели мы в горах. Веселая беседа шла больше о том, как нам лучше потратить драконий клад, а не о том, как победить чудовище. Мы не принимали никаких предосторожностей, чтобы подойти к нашей жертве незамеченными, и могли бы отправить официальное предупреждение о нашем приближении, если бы остановились, чтобы об этом подумать. Да, мы были полностью поглощены собой и хвастливыми рассказами о собственной храбрости.
Вечером пятого дня мы устраивались на ночлег, когда в кустарнике послышался шум. Могучие охотники на драконов, включая и меня, схватились за оружие, уверенные в том, что в любое мгновение на нас обрушатся крылатые чудовища. Вместо этого кусты затрещали, раздвинулись, и оттуда, прихрамывая, выбежал… вот он.
Дженгар показал на собаку, которая обнюхивала воздух над пустой кружкой и, кося глазами, в ожидании оглядывала зал. Мелисса, служанка, принесла собаке новую порцию. Человек сидел молча, пока Золото Глупца не вылакал пиво, игнорируя внимание, которого неожиданно удостоился, потом вздохнул и продолжил:
— Мы были крепкими мужчинами, закаленными в боях воинами. Мы приготовились к битве, а перед нам предстало это нелепое, несчастное на вид создание. В его шерсть набились репьи, на нос и лапы покрывали ожоги от крапивы, и он выглядел еще шелудивее, чем сейчас. Посмеявшись над собственной глупостью (и сделав в уме заметку, что неплохо бы ставить часовых), мы начали размышлять о том, что с ним делать. Припасов с собой мы взяли немного, и один из отряда предложил, наполовину шутя, что нам следует зажарить его на ужин.
Не настолько уж были скудны наши запасы. Часть своей доли я пожертвовал на то, чтобы накормить его, и пес немедленно проявил к ним интерес. Уже тогда он был попрошайкой. Весь следующий день он ходил за мной по пятам, пока мы обсуждали, как каждый потратит свою долю сокровища. Шустрый Эдди, предложивший зажарить нашего нового питомца, собирался купить себе большое имение и заделаться лордом. Двое других толковали о вине и женщинах, о положении в обществе. Что касается меня, то я хотел какое-то время попутешествовать с удобствами, а затем, осмотрев все, что нужно, остепениться.
Дженгар хитро усмехнулся, и в его взгляде появилось мечтательное выражение.
«Человек, ставший мудрым против своей воли», — скажут люди.
— Первое предупреждение о том, что случится, мы получили, когда исчез пес. У него есть эта способность исчезать, почуяв опасность, но в то время я только еще начал знакомиться с его привычками и, бросив взгляд вниз, удивился, обнаружив, что его нет. Я открыл рот, чтобы позвать пса, но отчаянный вопль Шустрого Эдди заглушил мой крик.
Мы думали, что нам попадется обычная драконья пещера, как их описывают барды — огромное отверстие, выдолбленное в горном склоне, специально созданное для того, чтобы быть домом для больших чешуйчатых созданий. Вместо этого мы увидели широкое, очищенное пространство, вроде того, что делают олени, устраиваясь на ночлег. Края были выложены кустарником и небольшими деревцами, а в центре, как забытое приношение ныне мертвому богу, лежала огромная груда сокровищ. В точности как говорилось в старых легендах!
Там были драгоценные камни: янтарь и рубин, блюда, судя по всему, из полированной стали, округлые, как щиты гномов, украшения из золота и других драгоценных металлов, собранные здесь исключительно для того, чтобы мы воспользовались и насладились ими. По одному краю кучи были врыты в землю слоновьи бивни. Все это покоилось на ложе из золотых монет, сейчас, конечно, бесполезных в качестве настоящих денег, но их вполне было можно обменять у ремесленников на добрую надежную сталь.
Шустрый Эдди издал крик жадной радости, и мы застыли, как глупцы, улыбаясь своему везению. Что могло быть лучше! Мы нашли сокровище дракона, когда самого дракона даже не было дома! Все как один мы ринулись вперед, побросав оружие и вытаскивая на ходу сумки и мешки, чтобы сложить в них древние монеты.
Тогда груда золота чихнула.
Это был сильнейший древний чих, подобный порыву ветра из кузнечных мехов, которые стали древностью до того, как мы появились на свет. Золотая змеиная голова поднялась из кучи, огромные крылья раскрылись, сверкая в свете закатного солнца. То, что мы приняли за стальные блюда, оказалось чешуей на животе чудовища, слоновьи бивни — его зубами, то, что, мы могли поклясться, было искусно ограненными драгоценностями — крепкими мышцами, вздымавшимися под его сияющей чешуей. Глаза его были цвета сверкающих рубинов, а усы напоминали золотые нити.
Видите, мы позабыли, погрузившись в жадные мечтания, поинтересоваться цветом дракона.
Мы, только что с жадностью мчавшиеся вперед, повернули и бросились в обратную сторону, туда, где бросили оружие. Двое моих закаленных в боях соотечественников побросали все и устремились прочь, в лес, и видел ли кто их с тех пор, не могу сказать. Шустрый Эдди остановился только на мгновение, чтобы подобрать брошенный им меч. За эту попытку он удостоился короткой струи пламени, от которой загорелись его штаны, и он с криками и воплями бросился догонять убежавших. Видел ли его кто с тех пор, не могу сказать.
Я один схватил оружие и проявил твердость. Не из бесстрашия или героизма, даже не из жадности. Я был пригвожден к месту моей собственной трусостью, окаменел от страха. Одно дело описывать дракона — огромные кожистые крылья, огненное дыхание, золотая чешуя, сверкающая, словно только что начищена. Одно дело увидеть картинку или фигурку. Но столкнуться с оригиналом, чья пасть качается в тридцати футах над твоей головой, ощетинившись всеми зубами, — совсем другое дело. Я всегда считал себя смелым человеком, вместе с другими храбрецами сражавшимся против армии драконов. Я гордился собой, как героем, но в этот момент, наедине с золотым созданием, увидел свое настоящее лицо.
Вы слышали, как барды поют о том, как могучий воин одним ударом меча заставляет дракона повиноваться. Этот точно нацеленный удар должен быть такой мощности, что его сила заставит дракона отступить.
Вы слышали такие россказни, и я тоже. Я закрыл глаза, вручая судьбу истинным Богам, и изо всех сил, хотя и не особенно обдуманно, размахнулся. За свою веру я поплатился хорошей встряской — это все равно, что ударить по камню. Мои руки чуть не вырвало из плеч.
Я продолжал стоять с закрытыми глазами, ожидая или грохота, с которым чудище рухнет на землю, или испепеляющего огненного выдоха, что было бы последним из услышанного мною в жизни. Но я ничего не услышал и, прождав довольно долго, приоткрыл один глаз.
Место действия не изменилось. Дракон все так же возвышался надо мной: золотые усы выбивались из-под зубов цвета слоновой кости, глаза сияли, как рубины, вобравшие в себя свет огня. От моего меча остался обломок длиною фут с неровным, зазубренным краем.
Отломившийся кусок меча лежал где-то рядом, но мне в нем нужды не было. Дракон шире открыл пасть, показав задние зубы, более мелкие, но такие же острые.
— Ты закончил? — проговорил он, и от его голоса земля рядом со мной загрохотала, а меня дрожь пробрала до костей.
Принимая во внимание ситуацию, эта тварь была на редкость учтива, хотя и ужасающе могущественна. Дракон спросил, как меня зовут и чем я занимаюсь. Я сохранил достаточно хладнокровия (так мне тогда казалось), чтобы врать на полную катушку. Грабители? Нет, что ты, мы просто путешественники, случайно набредшие на его спящую фигуру. Убийцы? Ну, нет, мы бросились к оружию для самозащиты. Воины? Ну да, я могучий воин, но только если меня рассердить. Помню, что я не очень хорошо представлял, что скажу дальше, мой ум просто цеплялся за любую возможность продолжить разговор, поскольку это представлялось единственным, что отделяло меня от небытия.
Величественное существо не попалось на мои увертки. Оно знало, как все драконы знают обо всем в мире — знают фазы луны, вес человеческого сердца, им известны науки, о которых нам и не мечталось, и магические искусства, позволяющие узнать все о более ничтожных смертных и зверях. Он знал, что я лгу, и это, казалось, рассердило и опечалило его.
Да, чудовище не лишило меня жизни, не тронуло даже когтем. Иногда мне кажется, уж лучше бы оно меня убило. Вместо этого оно наложило на меня великий геаз  — путешествовать (как я и хотел) и, путешествуя, всегда говорить правду.
Дракон отпустил меня с этим коварным проклятием, и тогда я тоже скрылся в лесу, держась подальше от дома, поскольку не хотел говорить друзьям о том, как глупо просчитался, полагая, что смогу провести дракона. Пес вечером догнал меня и остался со мной. Я назвал его Золото Глупца, потому что это единственное сокровище, которое я получил за мою глупость. Как я говорил, я пытался от него отделаться, обменять или продать, но всякий раз случались несчастья, и я оставил попытки. Я также пытался лгать, чтобы испытать проклятие, но опять случались несчастья, и больше я так не делаю. Это моя судьба, мое проклятие и полученный мной урок честности.
Если я скажу, что ваше пиво безвкусно, а ваши кровати годятся только для блох, это правда, а многим не по нраву слушать неприятные слова. Так вот, я пришел в ваш городок и пробуду здесь день-два, пока мое присутствие не станет невыносимым, тогда я уйду. Я живой пример того, насколько глупа ложь и недальновидны самообман и жадность. И, конечно, уроков дракона.
Дженгар закончил свой рассказ в полном безмолвии, горожане размышляли над его словами. Потом тишину прервал внезапный шум, когда Мелисса, служанка, развернулась и с размаху влепила дворянину пощечину, затем с красным лицом и слезами на глазах стремительно убежала в хозяйственное помещение.
Старый барон, казалось, удивился и достаточно громко, чтобы присутствующие услышали, пробормотал:
— Что с ней стряслось?
Дженгар серьезно посмотрел на него:
— Во время моего рассказа ты, господин, положил руку туда, куда воспитанному человеку ее класть не следует. Когда рассказ закончился, девушка осознала и свое положение, и твое намерение.
Теперь пришла очередь покраснеть барону.
— Ну, ты же видишь, тут…
Дженгар прервал его:
— Я вижу — тут и говорю — тут, и говорю правду — тут, потому что это мое проклятие. Ты что думаешь, моя история просто безобидная небылица? Она правдива, поэтому я не могу долго оставаться на одном месте. — С этими словами путешественник отнес свою пустую кружку и кружку пса к бару.
Слушатели восприняли это как официальный конец представления и вернулись к своим занятиям. Служанка так и не появилась.
Дженгар сделал знак принести еще два нива и заметил, как трактирщик бросил сердитый взгляд в сторону камина и дворянина.
— Тебе не нравится этот благородный господин? — спросил Дженгар, и удивленный трактирщик вновь обернулся к нему.
— Старый барон? Я никогда не говорил… — начал он, но потом пожал плечами.
— Тебе и не надо этого делать. Я так понимаю, он не прочь поглазеть на молоденьких женщин?
— Глазел бы и глазел, это меня не волнует, — сказал трактирщик. — Лишь бы руки не распускал. И все остальное. Он давит на меня, чтобы я отдал Мелиссу к нему в услужение.
— И ей все равно?
— Ни в коем случае. Она угрожает, что сбежит, если я соглашусь. А он тем временем создает для меня все более тяжелые условия работы. Поднимает пошлины, вводит разные мелкие законы и изводит по всяким незначительным причинам. Все это, несомненно, прекратится, как только я соглашусь на его требования.
— И ты в конечном итоге согласишься.
— Жизнь сурова, — пробормотал трактирщик, внезапно заинтересовавшись чем-то находящимся на расстоянии несколько футов.
Старый барон тем временем пытался подружиться с Золотом Глупца, но в этом ему сопутствовал такой же успех, как раньше с девушкой. Пес отскакивал, уклоняясь от прикосновения человека, и, в конце концов, спрятался под стул.
Когда Дженгар вернулся к камину, собака обрадовалась и занялась пивом. Старый барон, словно сомневаясь, бросил оценивающий взгляд на путешественника.
— Ты все еще такой же отважный воин, как описывал в своей истории? — спросил он, его глаза мерцали в свете пламени.
Дженгар пожал плечами:
— Отважный, но в определенных пределах. То, что со мной случилось, заставило меня пересмотреть эти пределы. Я знаю, что никогда больше не смогу встретиться с драконом.
Старый барон махнул ему рукой, показывая, что это не имеет значения.
— У меня неприятности, — начал он, запнулся и исправился: — У города неприятности. Дело в одном гноме, который живет неподалеку.
Дженгар опять пожал плечами:
— По крайней мере, это объясняет враждебную реакцию на слова барда. Ну а мне-то что до этого?
— Меня беспокоит то, что этот маленький гном может представлять большую опасность для моего… э-э, нашего… городка. Взрывы. Вулканы. Морские змеи. Сбежавшие великаны. И тому подобное.
— Никогда не занимался выселением гномов, — хмуро сказал Дженгар.
— Да, но ты честен, — заметил старый барон, вытянув руку, чтобы дружески похлопать воина по колену. Дженгара передернуло от его прикосновения, и путешественник сразу же понял реакцию Золота Глупца на этого человека. — Я посылал других так называемых отважных воинов на разведку в логово этого создания, но ни один из них так и не вернулся. Все они трусы. Я хочу, чтобы ты выгнал это существо или, по крайней мере, вернулся ко мне и объяснил, почему у остальных ничего не вышло.
— А что если я скажу, господин, что ты на редкость отталкивающий человечишка? — откровенно сказал Дженгар. — И недостоин того, чтобы воины тратили на тебя свое время?
— Я восприму это как подтверждение твоей честности, — ответил барон с тихим показным смехом. — За эту незначительную услугу я хорошо заплачу и, возможно, смогу предоставить тебе пристанище, где твоей… прямолинейности не будут придавать значения.
— И что ты думаешь? — спросил Дженгар. Старый барон собрался было ответить, но вовремя понял, что на этот раз воин обращается к собаке.
Золото Глупца, который теперь лежал на боку, зевнул во всю пасть, что, вероятно, означало положительный ответ.
Старый барон согласился предоставить человеку и собаке полный пансион («У меня есть средства воздействия на трактирщика», — сказал он, маслянисто подмигнув), если Дженгар отправится к гному и выяснит, что случилось с предыдущими воинами. Путешественник пообещал, что вернется со сведениями на следующий день.
До башни гнома было полдня пути вниз по берегу, безлюдной плоской косе, выдающейся в море, с ровным золотисто-песчаным пляжем по обеим сторонам. Дальше к югу выступал в море второй полуостров с неровной грядой черных зубастых скал, который защищал безмятежный залив от ярости моря. Невысокая башня из обмазанных грязью камней возвышалась над плоским ландшафтом. Высотой она была около сорока футов и почти столько же в окружности у основания. Башня заканчивалась площадкой, на которую был водружен большой железный чан, отчего все сооружение выглядело так, будто в прошлом служило маяком.
Отмель, ведущая к башне, была изрыта ямами, что неудивительно для земли, где поселился гном, и усыпана странными устройствами исключительно из обветренного дерева, с оборванными лоскутами парусины, свисающими со всех сторон. Они валялись на песке выше линии прилива, как брошенные каким-нибудь божком игрушки.
Механизм, устремившийся прямо на Дженгара, не застал того врасплох, хотя бы потому, что его движение сопровождалось невероятно громким шумом. Этот звук походил на жужжание пчелиного роя, нападающего на лесопилку, и доносился он со стороны моря. Человек и собака невольно посмотрели вверх, но нарушитель спокойствия находился ближе к линии горизонта, на поверхности самого залива.
Механизм, накренившись, скользил по гладким волнам, явно, как заключил Дженгар, теряя управление.
Большая серебристая дуга, возведенная на том, что в обычной ситуации называлось бы верхом, уверенно бороздила залив, оставляя за собой шлейф соленых брызг, напоминавших петушиный хвост, черный дым выбивался из чугунной печи и вился длинными ленивыми петлями. Сооружение, едва не черпая бортом, очень быстро направлялось к берегу.
Маленькая фигурка изо всех сил пыталась подчинить себе судно, но, в конце концов, оставила и напрасные усилия, и саму посудину. Она нырнула в неглубокую воду, а судно пронеслось вперед еще на несколько сотен футов к суше. Его скорость была так велика, что оно пропахало носом мокрый песок у берега и затем само собой развалилось, присоединившись к остальным обломкам дерева и обрывкам парусины.
Дженгар подбежал к фигуре, которая уже сама выбралась из полосы прибоя и выжимала рубаху. Путешественник ожидал увидеть гнома, но это оказался стройный молодой человек — первый пушок только начал пробиваться на его подбородке. Молодой человек ругался в манере, вполне привычной для ветеранов Войны Копья, но редко такие слова можно было услышать от кого-то столь юного.
— Все нормально? — поинтересовался Дженгар. Молодой человек, только сейчас заметивший его, кивнул — сначала воину, потом на обломки, оставшиеся после кораблекрушения.
— Проклятие! Мы почти сделали это!
— Сделали — что? — спросил воин.
— Судно, движущееся без помощи ветра, — ответил молодой человек, затем добавил: — Ты, должно быть, последний из сорвиголов старого барона, посланный, чтобы угрожать Тагу.
— Что?
— Меч, сударь, — пояснил молодой человек, и Дженгар только сейчас осознал, что вытащил оружие, едва появилось судно. Хмыкнув, он вложил клинок в ножны.
Со стороны маяка, размахивая руками и громко крича, бежала маленькая фигурка с развевающимися светлыми волосами. На фигурке был защитный костюм, который при движении гремел и побрякивал.
— Великолепно! У нас почти получилось!
— Это гном? — спросил Дженгар.
— Мастер Таг, — ответил молодой человек. Гном подбежал к ним и остановился, на мгновение застыв на месте: ему не терпелось узнать, что же осталось после кораблекрушения, но о правилах хорошего тона по отношению к вновь пришедшему тоже забывать не следовало. Хорошие манеры победили, но с небольшим перевесом. Гном протянул руку:
— Рад познакомиться. Таггудар Высший Магистр Мореплавания Роллопорвикия…
— Таг, нельзя сказать… — перебил молодой человек и неторопливо пошел обследовать место крушения.
Дженгар и гном последовали за ним, причем мастер Таг с протянутой рукой продолжал перечисление;
— …Диамокл Диоген Качкоход…
— …нельзя сказать, что потеряно все, — сказал молодой человек, тщательно рассматривая останки разбитого судна.
— …Мириланд Кириланд Явей Хенвей…
— Котлы не повреждены, и новая угольная решетка выдержала. На этот раз возгорания не произошло, — продолжал свой перечень помощник гнома.
— …Джомалия Мощный Взмах Пушконец Конуроцен.
— Гребной винт износился. С верхним парусом все в порядке. Нижние понтоны потеряны безвозвратно.
— …Воспитаннель Бромтруд Халоизиус Домосед…
Молодой человек вздохнул:
— По сравнению с результатами предыдущих испытаний это настоящий успех.
— …Мотидотес Магглвамп Обломкинг Джоунс Атьерслуг.
Дженгар понял, что гном, наконец, представился. Он рассеянно протянул руку, не отводя взгляда от обломков;
— Дженгар.
Послышалось тихое несмелое «тяф».
— И Золото Глупца, — небрежно добавил воин.
— Зовите меня Таг, — сказал гном. — Каков ущерб, Лекси?
— Нужно подождать, пока котел остынет, но выглядит он прилично.
— А как обстоит дело с металлической поверхностью верхнего крыла?
— Не разбилась, но я все-таки думаю, что она слишком тяжела.
— Тогда нам нужен котел побольше, — кивнув, сказал гном.
— Больше веса, — не согласился молодой человек, покачав головой. — Ты его утопишь.
— Но и больше пара, который, поднимаясь, уменьшает вес, — возразил гном. — Необходимо все продумать.
— Извините, — вмешался Дженгар. — Эта… штука… она… для чего?
— Это механизированный немагический мореход, — ответил, усмехнувшись, гном. — Простите, я позабыл о правилах хорошего тона. Вы, наверное, хотите угрожать мне? Мы можем сделать это за чаем? Пока котел остынет до того состояния, чтобы к нему можно было притронуться, уйдет некоторое время, а затем нам может понадобиться помощь, чтобы оттащить его обратно в мастерскую.
Не дожидаясь ответа, гном направился к маяку, молодой человек по имени Лекси пошел за ним.
Дженгар и Золото Глупца обменялись взглядами, как будто оба недоумевали, во что же они впутались, и поплелись следом.
— И так все время? — спросил Дженгар, угощаясь третьим кусочком сладкого сливочного печенья.
Золото Глупца гавкнул, и путешественник непроизвольно опустил руку так, чтобы собака могла откусить покрытое медом лакомство.
— Старый барон посылает ко мне какого-нибудь головореза с мечом, чтобы сообщить, что мое присутствие нежелательно. Примерно раз в несколько недель за последние три месяца, с тех пор как наступила весна. Не могу понять, какая муха его укусила. Он был раньше, ну, если и не милым, то, по крайней мере, не таким уж и плохим.
Они сидели вчетвером (воин, молодой человек, собака и гном) на небольшой площадке, над главным залом маяка. Огромное пустое пространство в центре занимал до недавних пор аппарат, обломки которого находились теперь снаружи. В стенах, увешанных полками для инструментов и пробковыми плитами, было пробито большое количество двойных дверей, в настоящий момент открытых. Большая грифельная доска была испещрена расчетами перелета камня через озеро. С высокого потолка свисали всевозможные модели, видимо, морских судов: корабли с крыльями летучих мышей, плавниками дельфинов и горизонтальными парусами, морские, драконы и дельфины, плетеные корпуса, обклеенные бумагой, сложенные из бумаги журавли и певчие птицы. Некоторые металлические предметы на легком ветру музыкально позвякивали друг о друга. Свет лился из дверей и нескольких отверстий в стенах маяка высоко над ними.
— Но теперь он хочет, чтобы ты ушел, — спокойно произнес Дженгар.
— Вопрос — почему? Реоркс свидетель — у меня были эксперименты и крупнее, и громче. Почему старый барон не хочет дать мне усовершенствовать механизированного немагического морехода?
— А что он будет делать? — спросил Дженгар.
Гном посмотрел на воина и выпалил:
— Как же! Быстро передвигаться по морю, конечно!
Дженгар замялся:
— Да, но в любом порту я могу купить билет на большое, хотя и, вероятно, более медлительное парусное судно. А в Башнях Высшего Волшебства, говорят, есть кольца, позволяющие перемещаться по воздуху и под морем. Прибавим к этому всевозможных морских скакунов, на которых можно плавать по морю и под водой, — морские кони, морские львы, драконы и многие другое. Он будет быстрее?
Таг пожал плечами, стараясь уложить этот вопрос в голове. В разговор вмешался его ученик, Лекси:
— Не все же водят дружбу с драконами или могут обратиться к магии. Есть же и обычные люди, как ты или я.
— Ты, быть может, — сказал Дженгар, слегка улыбнувшись и взяв еще одно печенье. Золото Глупца снова гавкнул, и путешественник скормил ему и это.
Гном был совершенно сбит с толку.
— Никак не могу понять враждебность барона. Этот проект намного безопаснее, чем моя автоматическая борона…
— …которая съехала со скалы, — мягко вставил Лекси.
— …или мой жонглирующий огнем деревянный голем…
— …который сгорел во время своего первого испытания.
— …или мой невидимый детектор вулканов…
— …который исчез, как только мы его включили.
— Я просто не понимаю, — сказал Таг. — Зачем сейчас пытаться выгнать меня из города?
— Ты знаешь, — спросил Дженгар, потянувшись за следующим печеньем, — почему никто из остальных не вернулся? — Золото Глупца гавкнул опять, и Дженгар рассеянно отдал ему лакомство. — Из других… угрожавших.
Гном отвлекся от своих мыслей:
— Гм? Другие воины? Ну, они приходили, смотрели, чем я занимаюсь, а потом уходили. Некоторые на какое-то время оставались здесь, чтобы помочь таскать тяжести. Самые жестокосердые колебались, но решали, что старый барон может не выполнить своего обещания, и уходили в поисках более выгодных дел. У него ведь есть магический жезл.
— Я видел у него на поясе такую штуку, но не мог понять, представляет она опасность или это просто безделица.
— Некоторые из головорезов собирались вернуться к барону, но я их больше никогда не видел. Или они передумали, или…
— …старый барон лгал, что никто не возвращался, — закончил Дженгар.
— Старый барон несколько неуравновешен, — сказал гном.
— Старый барон ублюдок и хапуга, — проворчал Лекси.
— Лекси, уважай тех, кто старше тебя, — резко одернул его Таг, посмотрел на Дженгара и хихикнул. — Даже если ты и прав.
Разговор затих, и Лекси освободил чайный поднос. Ветряные колокольчики в форме рыбок нежно позвякивали, и вечернее солнце высвечивало на дальней стене яркие квадратики.
— Ну что, теперь ты будешь мне угрожать? — весело спросил Таг.
— Я понимаю, почему другие… головорезы потерпели неудачу. Ты самая обезоруживающая жертва, которую я когда-либо встречал, — улыбнулся Дженгар.
— Мне говорили, что я располагаю к себе, — сказал гном. — Но я собираюсь проследить, чтобы Лекси научился обращаться с мечом и пращой. Когда-нибудь, рано или поздно, старый барон найдет кого-нибудь, кто захочет выполнить до конца эту грязную работу, и тогда… — он вздохнул, — нам, возможно, придется защищаться изо всех сил.
Дженгар сочувственно кивнул:
— После войны развелось слишком много головорезов.
— Лучше тебе продолжить свое путешествие.
Дженгар взял еще одно печенье, посмотрел на него и скормил собаке:
— Не могу. Я обещал вернуться к старому барону с новостями.
— Не боишься ввязаться в это дело крепче, чем хотелось бы?
— Боюсь, но не могу пренебречь взятыми обязательствами.
— Ты можешь на какое-то время остаться тут. Помочь с восстановлением.
— Может быть, позже. Я дал слово, что вернусь.
— И не можешь его нарушить? — спросил гном. — Или придумать какую-нибудь хорошую отговорку, вроде того, что только я сдерживаю вторжение морских пиратов?
— Я вынужден говорить правду.
Гном тяжело вздохнул, словно говоря: «ох уж эти люди», затем добавил:
— Я пошлю с тобой Лекси. Ему все равно нужно прихватить кое-какие припасы.
При этих словах Лекси засиял.
— Дай мне пять минут на сборы! — воскликнул он и бросился вниз по лестнице.
Вскоре послышались шум насоса, накачивающего воду, и сильный плеск.
— Я не могу убедить тебя изменить решение?
— Это от меня не зависит. Если я что-то обещаю, я не могу взять слово назад.
— Тогда пусть истинные Боги охраняют тебя. Еще печенья?
Дженгар потянулся было к почти пустой тарелке, но махнул рукой:
— Я лучше воздержусь, хотя должен похвалить твою стряпню. Это печенье такое сытное, несмотря на то, что кажется легче воздуха.
По дороге в город Лекси был разговорчив и дружелюбен. Мастер Таг взял его в ученики много лет назад, и они уже поговаривали о сотрудничестве. У него не было богатого воображения гнома, зато молодой человек обладал практичностью, которая уравновешивала благие намерения Тага и сводила ущерб к минимуму. Во всяком случае, так гном казался менее опасным, чем любой другой, от чего враждебность старого барона становилась еще более загадочной.
Лекси замял вопрос, поднятый Дженгаром, и вместо этого занялся увлекательной игрой — бросал палку Золоту Глупца, чтобы тот ее приносил. Дженгар отметил, что молодой человек вымылся дочиста, что было необычно, хотя не так уж и странно, для простой прогулки в город.
Лекси проводил путешественника до особняка барона и без особого энтузиазма предложил его подождать. Дженгар отказался, и, похлопав Золото Глупца по спине, молодой человек направился к центру городка.
Свирепого вида охранник провел Дженгара к старому барону. Тесный и темный кабинет освещался небольшой лампой за сиденьем старого барона. Предполагалось, вероятно, что вокруг барона создастся иллюзия сияния, но в действительности казалось, что его затылок объят огнем.
Старый барон приподнялся и сделал Дженгару знак сесть:
— Ты позаботился о наших неприятностях?
— Я все проверил, как ты, господин, и просил. Я сказал, что я или выселю гнома, или узнаю, почему другим это не удалось. Я сделал последнее.
Барон надеялся услышать не эти слова. Он нахмурился, некоторое время просидел в тишине, затем принялся слегка постукивать жезлом по ладони и произнес:
— И?
— Гном, мастер Таг, во всех отношениях типичный представитель своей расы, но не создает никакой угрозы ни для вас, ни для города. Он очень мил. Остальные воины, которых ты посылал, вероятно, поняли это и просто пошли своей дорогой.
Последовала еще одна минута молчания, сопровождаемого равномерным стуком.
— Но ты вернулся.
— Я же сказал, что вернусь. На мне проклятие говорить правду.
— Так ты сказал. Предвидя подобный поворот событий, прошлой ночью я послал гонца в Трентвуд, и он привез доказательство твоей честности. Кажется, тамошний мэр недоволен вашими откровениями.
— Он не согласился с моей критикой его постановлений.
— «Честность», о которой ты здесь толкуешь, привела к нарушению этих постановлений.
— Да, завязалась драка. Я сожалею, но первыми начали сыновья мэра.
— Мэр Трентвуда попросил меня задержать тебя для возмещения убытков. Я настроен сделать ему одолжение, поскольку ты пользуешься своей честностью как оправданием, оскорбляя окружающих, куда бы не пошел. Однако не следует забывать о справедливости…
— В каком смысле? — Дженгар неуютно поежился. Жизнь научила его, что, как только одна из сторон начинает употреблять слово «справедливость», события развиваются менее чем справедливым образом.
— Отправляйся назад и заверши начатое. Избавься от гнома. В Трентвуд я пошлю весточку, что ты скрылся. Мэр — старый глупец и вскоре будет плакаться по другому поводу.
— Я бы предпочел этого не делать, — сказал Дженгар.
— Твои предпочтения никого не интересуют, — отрезал старый барон, рассеянно махнув жезлом в сторону Золота Глупца. — Мы придержим в качестве гарантии вашей добросовестности ваше имущество.
— Имущество?
— Твою хлещущую пиво псину, — пояснил барон, сжав губы в сухой, тонкой, как бумага, улыбке.
— Если бы я был хотя бы наполовину тем воином, каким ты, господин, меня считаешь, я бы сейчас убил тебя.
— Может быть. Причем, скорее всего, ценой собственной жизни. Или жизни своего спутника. — Барон опять указал на собаку. Золото Глупца заворчал. Дженгар опустил руку, чтобы придержать его, но опоздал, и пес бросился на обидчика. — Смотри и учись.
Барон направил жезл на собаку и что-то пробормотал. Золото Глупца, так и не завершив прыжок, застыл на полпути между воином и возвышением и повис там внутри нежно мерцающей сферы.
— Мило, не так ли? — сказал, улыбнувшись, старик. — Эту игрушку нашли давным-давно в старом маяке, где сейчас обосновался гном. Смотри дальше.
Еще бормотание, еще один взмах жезлом, и сфера начала сжиматься со всех сторон. Золото Глупца тоже стал сжиматься, уменьшаясь до тех пор, пока не достиг половины своего нормального размера. Собака жалобно заскулила, отчасти от удивления, отчасти от страха.
Старый барон наклонился вперед:
— Что ж, дашь мне слово избавить город от гномьей угрозы?
Дженгар нахмурился.
— Я не могу дать слова, — сказал он с раздражением, граничащим с гневом.
Старый барон засмеялся:
— Нет, ты можешь. Это-то и делает тебя идеальным для выполнения моей задачи. Остальные, кого я посылал — трусы и ничтожества, — соблазнились высокими идеалами и чашечкой чаю. Ты же, если пообещаешь, должен держать свое слово.
— Те, кто разочаровал тебя в прошлом, уменьшились в ничто, — догадался Дженгар.
— Ты это сказал, не я, а ты всегда говоришь правду. — Барон пробормотал что-то в третий раз, и Золото Глупца в сияющем шаре подплыл к основанию возвышения. Испуганный пес крутился внутри в поисках выхода. — Внутри шара время замедлено, но рано или поздно наступает смерть от голода и удушья, — небрежно заметил барон, потом добавил полушепотом: — Один наемник выдержал целые две недели — лучшее достижение. Я хочу, чтобы гном и его мелкое предприятие исчезли из моих владений, — властно сказал старый барон. — Если ты мне этого не пообещаешь, то мне очень жаль вас обоих — тебя и твоего хвостатого приятеля.
Дженгар молчал.
— Если тебе требуется время для размышлений, — милостиво разрешил старик, — сходи, прогуляйся. Я буду здесь. Собака тоже.
Дженгар встал на колени и посмотрел на пса внутри сферы. Золото Глупца успокоился и сидел теперь, высунув язык, как будто в ожидании обеда.
— Все в порядке, дружок. Я тебя отсюда вытащу. — Глядя на старого барона, Дженгар добавил: — Дайте мне время подумать.
— Думай, пожалуйста, но возвращайся до наступления ночи. Я рано ложусь спать, и мне бы очень не хотелось, чтобы с твоим бесценным имуществом что-то стряслось, пока ты пребываешь в неуверенности.
Когда за Дженгаром захлопнулась дверь, старый барон со смехом наклонился и поднял магический шар, восхищаясь своей добычей:
— Следовало догадаться об этом раньше: угрожаешь человеку, а он не поддается. Угрожаешь его собаке… что ж, это совсем другое дело, не так ли? О Золото Глупца, тебя неправильно назвали! Мне ты очень даже пригодишься.
Собака зарычала и попыталась прокусить шар, от чего старый барон засмеялся еще громче.
Дженгар вошел в городок. Уже поднялся вечерний ветер с моря, солнце клонилось к горизонту. Он подумал было бросить Золото Глупца, но потом сообразил, что рано или поздно появится еще один воин, достаточно безжалостный, чтобы выполнить распоряжение барона, и достаточно глупый, чтобы его поймали на слове.
Дженгар направился к трактиру «Волчья голова». По крайне мере, благодаря старому барону его кредит был в полном порядке, и кружка пива или пяток помогут ему привести мысли в порядок. Дженгар мог выгнать гнома, но это представлялось ему полной бессмыслицей. Непонятно было и то, почему барон терпел прежние изобретения гнома, а сейчас неожиданно возмутился из-за механизированной лодки.
Воин так погрузился в свои мысли, что, только подойдя совсем близко, заметил Лекси и служанку Мелиссу, сидящих возле колодца перед трактиром. Они не обратили на Дженгара внимания и не заметили бы его, даже если бы он размахивал оружием и распевал во всю глотку. Они были заняты только друг другом, сидя лицом к лицу, прижавшись лбами, и разговаривали слишком тихо, чтобы Дженгар мог их услышать, но ему это и не было нужно.
Через некоторое время Мелисса поднялась, поцеловала Лекси в лоб и вернулась в трактир. Юноша поднялся и смотрел девушке вслед, пока она не исчезла за дверью. Только тогда он заметил Дженгара — и весь остальной мир.
— Ты долго следил за нами?
— Достаточно долго, — ответил Дженгар, пожав плечами. — И давно вы так встречаетесь?
Лекси залился ярким румянцем, показавшимся в свете заходящего солнца еще более красным.
— Это не преступление. Она всего на три года меня старше. И я не собираюсь делать предложение, пока не стану мастером.
Слова прозвучали так, как будто юноша много раз повторял их себе, прежде чем поверил в их разумность. Возможно, так оно и было.
«И этим объясняется его преданность гному», — подумал Дженгар.
— А что об этом думает трактирщик?
— Я ему нравлюсь, но он считает, что я слишком молод. Боюсь, что он может уступить старому барону и заставит ее выйти за старого ублюдка.
Дженгар уселся рядом с Лекси, сделав ему знак замолчать. Юноша затих. Через некоторое время воин проронил:
— Это представляется вполне возможным.
— Та история, которую ты рассказал Мелиссе и остальным, правдива? — спросил Лекси. — О том, что на тебя наложили проклятие говорить правду?
— Слишком правдива. Так что теперь я нахожусь в еще более сложных обстоятельствах, чем раньше.
Дженгар рассказал о недавней встрече с бароном и о том, что Золото Глупца взяли в заложники, чтобы принудить его к сотрудничеству. Лекси пришел в ярость, но помочь ничем не мог, только бранился, и среди его ругательств слова «ублюдок» и «хапуга» были самыми безобидными.
— Так это или не так, но теперь я оказался в затруднительном положении: чтобы вызволить Золото Глупца, я должен избавиться от твоего учителя.
— Знаю! Может, нам стоит пойти к мастеру Тагу, объяснить ему, в чем дело, и он согласится уехать достаточно далеко, чтобы не действовать на нервы старому барону?
Дженгар устремил на юношу долгий задумчивый взгляд:
— Но тебе придется отправиться с ним.
— Да, думаю, что так.
— Верно. И это не решит ничьих проблем, кроме проблем старого барона. — Дженгар многозначительно посмотрел на Лекси, но намек остался незамеченным.
— Жаль, что нет никакого способа избавиться от старого развратника. Может, ему исчезнуть среди ночи? Ты ведь хорошо владеешь мечом, так, может быть…
Дженгар покачал головой:
— Некоторые воины хватаются за меч при малейшей возможности или при первом признаке несправедливости, а потом удивляются, что весь мир обращается против них и все несчастны. По крайней мере, этот урок дракона я усвоил.
Воцарилось молчание, тени удлинялись.
Наконец Дженгар заговорил:
— Можно сделать только одно. Иди к своему учителю и скажи ему, что я принимаю его предложение работать с ним.
И воин пошел в сторону поместья.
— Куда вы? — крикнул ему вслед Лекси.
— Я должен дать обещание барону, — последовал ответ. — И еще я должен поговорить с моей собакой.
Дженгар появился на маяке следующим утром, как раз когда Лекси и Таг поднимали огромный дугообразный парус и паровой котел.
Дженгар сказал Тагу правду (по-другому он и не мог), что под угрозами барона согласился «избавить землю от гномьей угрозы».
— В точности так я и сказал, — вздохнул он. Как и предсказывал Лекси, Таг сам предложил переехать и даже стал набрасывать план того, как поставить маяк на две ноги, чтобы он ушел в глубь материка. Дженгар выхватил план из рук гнома, заменив его другим, начерченным прошлым вечером в трактире. Таг тихо присвистнул и нахмурился.
— Но оно даже на поверхности воды не удержится, — сказал он. В устах гнома такие слова являлись достаточно резкой критикой.
— Нет, удержится, — настаивал Дженгар.
Таг шмыгнул носом:
— Откуда такая уверенность?
— Потому что я сказал, что удержится, а я всегда говорю правду.
Гном подумал над логичностью довода и был вынужден согласиться.
Остальная неделя прошла в переделке судна по новым чертежам. Лекси, Дженгар и Таг рубили лес, перестраивали корпус и понтоны, покрывали каркас просмоленной парусиной. Лекси оказался намного осведомленнее, чем считал Таг. Очень часто он выдвигал предложение, которое его учитель отвергал, а потом Дженгар убеждал последнего принять именно это решение. На четвертый день Лекси, когда Тага поблизости не было, чтобы не ранить чувства своего учителя, обращался с рекомендациями непосредственно к воину.
Несмотря на то, что свободного времени у них почти не было, вечера Лекси проводил с Мелиссой (под бдительным присмотром трактирщика), а Дженгар отправлялся навестить своего лишенного свободы друга. Он брал с собой последние чертежи и записные книжки с расчетами, сделанными за день работы, но доставал их только тогда, когда оставался с собакой наедине.
Барон посылал своих людей подслушивать, и они доносили ему, что Дженгар большую часть времени проводит, рассказывая собаке о событиях дня и о близком к совершенству сооружении, строительством которого сейчас занимается гном. Иногда воин задавал вопрос, а пес в ответ гавкал или рычал. И еще Дженгар просил собаку сохранять терпение. Это он повторял много раз.
Однажды, донесли стражники, они увидели, высунув головы из-за угла, что воин встал перед шаром на колени и обхватил его руками. Они решили, что он хочет унести всю сферу целиком, но тот не поднимал шар, только обнимал и говорил нежным тихим голосом. Слов не было слышно, но собака прижалась мордой к шару напротив лица воина. Голос того сорвался и затих, а стражники, не желая, чтобы их обнаружили, отошли.
Старый барон на это лишь покачал головой.
«Вероятно, наемник оказался ничтожнее, чем я предполагал, и не сможет справиться с трудной задачей по выселению проклятого Тага и его слюнтяя-помощника, — размышлял он. — Если бы все зависело только от меня, я давно бы отрубил голову маленькому проныре и изгнал парня, но, увы, необходимо соблюдать внешние приличия. Легче заставить исчезнуть незнакомца, чем старых жителей города, — в первом случае возникает меньше вопросов».
Шпионы доносили барону, что Дженгар и Лекси каждый вечер обедают в трактире за его счет. Старику пришлась не по душе дружба воина с гномом и его помощником, поэтому однажды вечером, когда Дженгар уходил из особняка, навестив собаку, он потребовал немедленных действий.
Дженгар был натянуто вежлив и следил за каждым словом.
— Ты говорил, что избавишь меня от гнома! — выпалил барон в лицо Дженгару.
— Я сказал, что избавлю тебя от гномьей угрозы и сделаю это за семь дней. Прошло только пять.
— Все это время ты только и делаешь, что проедаешь мои деньги у трактирщика, да еще угощаешь этого парня, помощника гнома.
— Я избавлю тебя от гнома, господин, — заверил Дженгар.
— Ты говорил это пять дней назад.
— И я имею это в виду сейчас, так же как имел в виду тогда, — спокойно ответил воин. — Я помогу мастеру Тагу решить несколько вопросов, а потом все будет готово для решительных действий. Я знаю, что должен поторопиться.
— Что я могу сделать, чтобы ускорить развитие событий? — поинтересовался старый барон.
— Ну, — ответил Дженгар, мрачно улыбнувшись, как будто только что подумал об этом, — ты можете устроить прощальную вечеринку.
Дженгар не стал задерживаться, чтобы услышать ответ старого барона, чье ворчание и брань донеслись до воина через дверь.
Прошло два дня, и все было готово. Лекси оповестил горожан и наклеил на трактир рукописную афишу, в которой объявлялось, что мастер Таггудар решил одну из величайших загадок века и в полдень продемонстрирует свое последнее изобретение. Слух быстро распространился по окрестным городкам и деревням, и без четверти двенадцать все население городка, а сверх того и пришедшие из других мест зеваки в нетерпении столпились перед маяком. Даже Трентвуд прислал своего представителя, одного из сыновей мэра, который не слишком сильно пострадал в драке. Он относился к разряду высокопарных надутых зануд и сразу же пришел в редкостное раздражение из-за того, что Дженгар, как выяснилось, вовсе не исчез.
Старый барон был вне себя. Он, по указанию Дженгара, устроил для тех, кто придет, небольшой пикник, но разнузданная толпа все прибывала, опустошая кладовые трактира. Теперь старик гордо расхаживал по берегу среди собравшихся гостей, наблюдая, как едят, пьют и веселятся за его счет. Дженгар, Лекси и гном еще не появились, а трактирщик и Мелисса занимались приготовлением еды.
«Ох, хорошо, — думал барон. — Как только парень уедет, я получу большую свободу действий, и девчонка, наверняка поддастся моим ухаживаниям». Он ворчливо попросил еще пива, хотя от жаркого дня и пешей прогулки к маяку его лицо уже неприятно покраснело.
В полдень трубы, наследие прошлых изобретений гнома, слегка фальшивя, сыграли туш, и все двери маяка распахнулись. Напрягаясь, Дженгар, Таг и Лекси выволокли укрытое мешковиной огромное транспортное средство на колесах. Все трое были одеты в короткие черные штаны и белые рубашки с открытым воротом, а на головы повязали красные платки. Дженгар походил на пирата, Лекси — на мальчишку, играющего в пиратов, а Таг — на гнома в красном платке.
Они начали медленно толкать свое хитроумное изобретение вперед, к отмели, а где-то через десять ярдов несколько горожан присоединились к ним, чтобы помочь. Таг, перестав толкать, принялся давать советы, и, наконец, огромное судно оказалось на месте. Гном махнул рукой, призывая толпу к молчанию.
— Дамы, господа, горожане, достойные аристократы и гости нашего города! — выпалил он на одном дыхании, и толпа подалась вперед, чтобы расслышать слабый голос гнома. Таг остановился, и на мгновение Дженгару подумалось, что гном продолжит свое изысканное приветствие, но вместо этого тот взял себя в руки и сразу перешел к сути: — Как вы знаете, последнее время я занимаюсь в своих исследованиях новым направлением, изобретая способы, которые бы позволили человеку — я подразумеваю всех мыслящих существ, э-э, без плавников, жабр и других подобных приспособлений — плавать по морям без помощи ветра, чудищ или магии. В достижении этой цели мне помогали путешественник Дженгар и, конечно, мой старый помощник Лекси.
Последовали вежливые аплодисменты, и оба, и воин и юноша, отвесили глубокий театральный поклон.
— Поэтому, без дальнейших церемоний, — закончил гном, — я представляю вам плоды моего труда — Морского Дракона!
Лекси и Дженгар отдернули мешковину, чтобы представить на всеобщее обозрение свою работу. То, что все увидели, походило на покрытую парусиной плошку, снабженную маленькими колесами, с котлом и похожим на крыло парусом. Маленькая угольная печь, соединенная передаточными механизмами и цепями с гребным винтом, повернутым назад, дымила на корме, нагревая медный чан. Два ряда утлегарей, заканчивающихся шаровидными поплавками, для равновесия выступали с обеих сторон. Одно сиденье располагалось рядом с пультом управления перед скоплением проводов и веревок, отходящих к парусу, большой рычаг, служивший тормозом, крепился к рулю, висящему на корме. Два других сиденья находились прямо за пультом управления.
Все чудо строительного гения было покрашено ярко-красной краской различных оттенков. Парусиновая плошка — в ярко-малиновый цвет, а деревянная часть руля, утлегари и понтоны слегка подцвечены пурпурным. Даже медный котел отливал красным. Парус, натертый красно-коричневой охрой, блестел на солнце.
Толпа вежливо захлопала при появлении посудины. Старый барон оцепенел с поднесенной ко рту кружкой пива, как будто ошеломленный какой-то скрытой в сооружении красотой. Затем он заметил, что Мелисса, которая только что пришла с партией пива и закуски, не отводит мечтательного взгляда от своего героя, Лекси, и к нему вернулась его головная боль.
Таг поднял руки, требуя тишины:
— Чтобы продемонстрировать это новое устройство, мои товарищи и я выйдем в океан без помощи магии или обычного ветра. Если у нас все получится (а меня заверили, что иначе и быть не может), тем, кто окажется достаточно смел и отважится рискнуть, будут предложены бесплатные поездки по заливу. Катанье продолжится до конца дня или пока не кончится уголь.
Лекси и Дженгар уже втаскивали судно в воду. Оно не затонуло немедленно, что было воспринято всеми как добрый знак. Едва Морской Дракон оказался на плаву, как колеса с легкостью отцепились. Оба человека, и воин и юноша, придерживали судно, пока к нему пробирался мастер Таг. Они помогли гному взойти на борт, затем взобрались сами, соблюдая все меры предосторожности, пристегнули ремни и привязались в целях безопасности к своим местам.
С гордым видом Таг уселся за пульт управления и отпустил большой тормозной рычаг. Паровые клапаны медленно закрылись, приведя в действие гребной винт, который заколотил по воздуху широкими, равномерными ударами. На мгновение воцарилась полная тишина. Затем очень медленно судно заскользило вперед.
Сначала движение было едва заметным, и многие из наблюдавших сочли его простым обманом зрения — от всеобщего желания и ожиданий могло просто казаться, что судно движется. Но нет, винт разрезал воздух, и странный корабль плавно двинулся вперед по собственной воле. Разрозненные хлопки вылились в бурные аплодисменты, и в успехе гнома уже не оставалось сомнений.
Судно продвигалось вперед и по мере набирания скорости поднималось, все меньшая часть блюдца соприкасалась с водой. Очутившись на дальнем конце залива, около темных подводных камней, закрывавших гавань, Таг с силой потянул за провода и веревку, и корабль послушно развернулся, направившись назад к маяку.
В первый раз судно неслось на полной скорости прямо в самое средоточие толпы на берегу, только в последний момент свернув направо. Многие из зрителей инстинктивно бросились на золотистый песок, не забывая, что в первую очередь это гномское изобретение, и если что-то выйдет из строя, то это случится в самый неподходящий момент. От ветра, поднятого судном, когда оно проходило мимо берега, у женщин раздуло юбки, а шляпы покатились по берегу.
В следующий раз судно неслось еще быстрее и прошло чуть ближе к берегу. Все неистово хлопали в ладоши, В третий раз Лекси вытащил сумку и принялся раскручивать над головой, как пращу, пока ее содержимое не осыпало толпу. Это были маленькие, завернутые в бумагу леденцы, которые днем раньше изготовила жена трактирщика. Толпа обезумела от восторга.
В последний раз судно неторопливо проплыло около самого маяка, огибая большие, одиноко стоящие камни в основании здания. Дженгар оглянулся и увидел улыбающегося Лекси, который махал толпе. Только теперь воин заметил, что его руки все еще крепко сжимают бока сиденья.
Морской Дракон вернулся с моря, ткнувшись носом в землю примерно там же, откуда отчаливал, и влетел на берег. Плошка заскрипела, мокрый песок под ним побелел, оно остановилось меньше чем в десяти футах от собравшихся горожан. Все три новоявленных матроса слезли и низко поклонились, а толпа аплодировала, улюлюкала и орала.
— Прекрасно! — прокричал Таг с улыбкой. — Кто первый?
Свинцовое молчание охватило толпу. Затем один человек нетвердой походкой пробрался вперед.
— Это буду я! — прокричал старый барон. Лекси и Дженгар переглянулись.
— Я поеду, — повторил старик, покачиваясь над гномом, как шаткое дерево на сильном ветру. Он оглянулся, чтобы посмотреть на реакцию Мелиссы, но потерял ее в толпе счастливых гуляк.
— Конечно, сударь, — ответил Таг. — Сейчас проверю лини и…
— Не ты, — фыркнул барон. — Я поведу его.
— Мой господин, — сказал Дженгар, тщательно подбирая слова, — лучше рулевого для этого удивительного изобретения, чем Таг, не найти, у меня так хорошо не получится. С ним будет безопаснее.
Старый барон замахал руками и заорал:
— Ты! Ты сказал, что позаботишься о гноме и его помощнике! Проклятие! Ты сделал их героями! Большое спасибо! Я не хочу от тебя ничего слышать! Моя очередь быть героем!
— Я думаю, что Дженгар хочет сказать, — произнес Таг, — что этот процесс столь сложен, что тонкости его могут ускользнуть даже от лица столь могущественного, как…
Рев старого барона заглушил его слова.
— Ты хочешь сказать, что наемник-неудачник, гном и зеленый юнец могут плыть, а я нет?! Бьюсь об заклад, что даже несчастная собака знает, как управлять этой посудиной! Я плачу за эту проклятую пирушку! Дайте мне подняться на корабль!
Лекси и Таг переглянулись и пожали плечами. Дженгар хранил серьезное молчание, устремив взгляд куда-то за спину старого барона и немного вбок.
— Посмотри на это с другой стороны, — проворчал мелкий барон, — Если это удачное изобретение, как представляется, может, я решу оставить его себе и верну тебе твоего блохастого приятеля. Обмозгуй-ка это!
Дженгар вздохнул, а Таг занялся проверкой рычагов. Все было приведено в состояние готовности, пока старик привязывался к сиденью у пульта управления, как делали это другие.
Дженгар, стоя по колено в воде, указывал на разные рычаги:
— Дроссель. Клапан пара. Руль. Я не советую тебе делать это, барон, и, честное слово, если ты не прислушаешься к моему совету, ничего хорошего из этого не выйдет.
Старый барон взревел:
— Честность! Она мало что для тебя значит, проклят ты или нет! Ты говорил, что избавишь меня от гномьей угрозы!
Дженгар пристыжено потупил взор:
— Да, но у этих слов не одно значение. Гном, который тебе не угрожает, не угроза. Также есть разница между угрозой со стороны гнома и угрозой…
Старый барон заглушил его слова громким криком:
— В сторону! — и на полную катушку открыл клапан пара.
Морской Дракон ринулся вперед, заново высвободившись из плена, сильно накренился и качнулся влево. Старый барон занялся рычагами управления, и красный цвет его лица стал еще темнее.
Отчалив с хорошим клубом пара. Морской Дракон с каждой секундой набирал еще большую скорость, как будто его толкали вперед гнев и раздражение старого барона. Первый круг судно сделало очень близко от берега, второй — еще ближе, оба раза подняв за собой в волнах прибоя струю колких брызг, которыми залило ближайших гуляк. Морской Дракон проносился мимо — казалось, что он едва касается поверхности. Старый барон крепко держался за рычаги.
Затем судно повернуло к выходу из бухты с его чернозубыми подводными камнями. Оно неслось к ним неминуемо и необратимо, и Дженгар различал маленькую фигурку старого барона, пытавшегося вернуть Морского Дракона на безопасный курс.
Таг теперь кричал:
— Я так и знал! Он потопит его! Он идет слишком быстро! Поворачивай, что б ты взорвался! Поворачивай!
С этими словами гном бросился на песок, не в силах вынести подобного зрелища, и стал единственным из всех присутствующих, кто пропустил свидетельство величайшего триумфа гномского изобретения.
Потому что именно тогда Морской Дракон полностью поднялся над поверхностью залива. Не намного, не на столько, чтобы старый барон ощутил настоящее чувство полета, но вполне достаточно, чтобы позволить ему миновать острые камни, преграждающие вход в залив. Судно упало, затем опять поднялось и упало опять, в третий и в четвертый раз, как плоский камень, брошенный умелой рукой. Красная плошка сияла в солнечном свете, как горячая кровь. Самые дальнозоркие наблюдатели позже скажут, что, когда судно превратилось в маленькую точку, старый барон все еще тянул за рычаги.
Вскоре Морской Дракон скрылся из виду.
После того как волнение улеглось, а пиво кончилось, гуляки разбрелись по своим домам. Наконец на берегу остались только Таг, Дженгар, Лекси и Мелисса, стоявшие очень близко друг к другу, и писец. Последний пытался как можно быстрее записать свои наблюдения, занося в летопись неожиданную трагедию. Они все сидели у фундамента маяка, глядя на заходящее солнце, как будто в любое мгновение порыв ветра или шипение пара могли возвестить о возвращении Морского Дракона.
— Боюсь, это моя вина, — печально произнес гном.
— Нет-нет, — мягко сказал Дженгар. — Если только в самую последнюю очередь.
— Я должен был понять, что у нас все получилось слишком хорошо. Механизм подъема и несущая часть оказались столь совершенны, что только достаточный вес удерживал их от того, чтобы они не взлетели сами собой. Старый барон весил для этого устройства слишком мало.
Лекси скорчил рожу:
— Кто доверится механизму, уносящему прочь местный правящий класс?
— Кому-то может показаться, что в этом есть свои преимущества, — тихо сказала Мелисса, но не настолько тихо, чтобы ее никто не услышал.
В это же время прибежал, резвясь, Золото Глупца, отощавший за неделю заточения, но чувствующий себя после перенесенных страданий ничуть не хуже. Освободили ли его воротившиеся люди барона, или магия потеряла свою силу, позволив ему убежать, было неясно, но он выглядел крайне довольным собой. В зубах он нес маленькую белесую палку.
— С каждым экспериментом мы узнаем что-нибудь новое, — сказал гном. — Мы можем сделать механизированную лодку, но нам надо решить проблему со скачками. Якоря. Думаю, мне надо плотнее заняться якорями. Нужен такой якорь, который, пока не становится тебе нужным, ничего не весит. — Мастер Таггудар начал чертить что-то в грязи, производя расчеты.
— Мы можем сказать, — сказал Дженгар, — что огромный и ужасный зверь забрал господина барона. Например, Великий Морской Дракон. Это будет правдой, хотя и не полной. Впрочем, не думаю, что старик понимал между ними разницу. Он, может, еще жив, попал на какой-нибудь остров, далеко-далеко от нас… по крайней мере, я на это надеюсь. — И воин погладил Золото Глупца по голове. Пес зевнул, уронив палку.
Лекси подобрал ее:
— Это жезл старого барона. Наверное, упал в залив, когда Морской Дракон высоко подпрыгнул, а потом его прибило к берегу.
— Единственное разумное объяснение, — не отступая от истины, хотя и не совсем искренне пробормотал Дженгар.
Путешественник зашвырнул жезл обратно на пляж, а золотистый пес бросился за ним. Лекси и Мелисса держались за руки. Таг задумчиво выцарапывал что-то в сумеречном свете, а писец воспользовался последними мгновениями дня, чтобы записать историю.
А Золото Глупца, поймав костяной жезл в воздухе, веселился, катаясь и кувыркаясь в гаснущих лучах солнца, пока его шкура не стала напоминать спелые колосья пшеницы, клонящиеся на летнем ветру, или золото, сплетенное в тонкую мягкую проволоку.

Джанет Пек 
КАРА ЗЛОГО КЕНДРАКОНА 

— Но я только… а-а!
После того как кендера Картотряса Егозу вытолкнули из магазина, он, словно превратившись в птицу, легко пролетел за дверь и шлепнулся посреди главной улицы Далтигота, взметнув в воздух клубы пыли. Возмущаясь и чихая, кендер принял сидячее положение.
— Я только смотрел на эту серебряную коробочку, — защищался Картотряс, хотя его никто не слушал. — Хозяин магазина говорит, что у меня была открыта сумка, но я уверен, что нет. У него с глазами явно что-то не то. — Кендер забарахтался в пыли, отчего ярко-синяя рубаха его посерела, и опять закашлялся. — Все стали такими раздражительными, наверное, из-за того, что недавно в округе видели драконидов.
— Дорогу! Прочь с дороги!
Обитое железом колесо большой ручной тележки, нагруженной бочками, метило прямо в лицо Картотрясу. Спасаясь от него, кендер отполз на дальнюю обочину дороги, а тележка с грохотом проехала прямо по месту, где он только что сидел.
Огромные зубы сторожевой собаки щелкнули в нескольких дюймах от его плеча. Свернувшись клубком, Картотряс откатился подальше, вскочил на ноги и направил дрожащий палец на рассвирепевшую собаку:
— Хорошо, что тебя держат на привязи. Как можно оставлять столь недружелюбное животное так близко от прохожих! — Он отряхнулся от пыли и, поправив свои сумки, присмотрелся к зданию внимательнее. — Гляди-ка, только одна дверь, а окон нет. Наверное, это склад. — Кендер ухмыльнулся.
Если склад охраняет такая свирепая собака, то внутри должно быть настоящее сокровище!
Он прикидывал, как лучше пробраться в здание, когда из кузницы через дорогу донесся звук тяжелого удара, заинтересовавший его.
— И я не крал того пирожка, — продолжая оправдываться, Картотряс подошел к кузнице, — Я его только подхватил. Он бы вот-вот упал, наполовину свисал с края стола.
— Я занят! Убирайся! — грубо бросил кузнец и принялся раздувать мехи все быстрее и быстрее, пока рев огня не сделал разговор невозможным.
Мимо быстрым шагом шел приказчик со счетами в руках, высокий молодой парень. Стараясь не отставать, Картотряс пристроился рядом с ним:
— Затем меня буквально вышвырнули из магазина: только за то, что я просто смотрел на серебряную коробочку. Теперь у меня болит плечо…
— Отстань от меня! — Приказчик ускорил шаг и исчез в переулке, зацепив Картотряса плащом так, что тот завертелся, как волчок.
Кендер неуверенно прошел несколько шагов и прислонился к стене кузницы, голова у него кружилась, а настроение упало ниже уличной пыли. Все были слишком заняты, чтобы разговаривать. Если бы он был человеком или эльфом, хотя бы даже гномом, тогда бы на него уж наверняка обращали внимание!
Два человека вынесли из кузницы и положили на тележку тяжелый предмет, прикрытый одеялом. Ткань соскользнула, открывая длинное металлическое копье с дополнительным приспособлением в нижней части древка, очевидно предназначенным для того, чтобы к чему-то крепиться, вероятно к седлу.;
«Но унести это копье сможет только кто-то очень большой, — задумался Картотряс. — Кроме дракона, пожалуй, и некому?»
— Что это за штука? — спросил кендер. — Что ею делают? Как она работает? Куда вы ее ставите?
— Не кендерского ума дело! — Мужчина поспешно накрыл оружие и укатил тележку с глаз долой.
Картотряс поплелся следом по темному узкому переулку. Внезапно путь ему преградил самый огромный человек, которого он когда-либо видел.
— О! Привет! — У кендера захватило дух, когда он взглянул в холодные глаза гиганта. — Это твой переулок?
— Прочь! — проскрежетал большой человек, показывая туда, откуда Картотряс пришел.
— Но я только хотел посмотреть…
— Уже насмотрелся! — прорычал тот. Гигантские ручищи схватили кендера за одежду. Слегка подбросив в воздухе, человек-великан выкинул его обратно на главную улицу.
— Уф! — Картотрясу пришлось опять отряхиваться от пыли. — По крайней мере, на этот раз я приземлился не так жестко.
Решив отправиться на окраину города, кендер двинулся в путь.
Капля дождя упала ему на плечо, еще одна. За несколько секунд под колючим ливнем Картотряс промок до костей, а дорога превратилась в вязкую жижу. Вдруг он увидел дом с навесом над крыльцом, достаточно большим, чтобы под ним было можно спрятаться, и бросился туда, с трудом передвигаясь по грязи, упорно липшей к его сапогам. Задыхаясь, кендер, наконец, добрался до своей цели и проскользнул под навес, упав спиной на входную дверь.
— Как жаль… что у меня больше нет… теплого красного плаща, — пробормотал он себе под нос, тяжело дыша.
Приходя в себя, Картотряс смотрел на серебристую Завесу проливного дождя, совершенно не осознавая, что его правая рука потянулась к дверному замку и гибкие пальцы начали работать над механизмом. Кендер плотнее прижался к выцветшему дереву. Оставив замок, его рука нырнула в коричневый кожаный мешочек, вынырнула оттуда с маленькой металлической отмычкой, затем опять принялась за работу.
Неистово колотивший по крыше навеса дождь заглушил шум со скрежетом открывшегося замка. Удивившись, Картотряс влетел спиной вперед в проем, приземлившись с громким «плюх» в просторной передней. Справа от него была деревянная лестница с изящно выкованными железными перилами, ведущая на второй-этаж, через два решетчатых окна над нею проникал тусклый свет. Слева и впереди находились три двери, одна из них под лестницей. Именно к ней потянуло кендера, как магнит притягивает железо.
Левой рукой Картотряс прикоснулся к замку на двери. Тот уступил почти сразу, и створка со скрипом распахнулась внутрь.
— Тс-с! — предостерег ее кендер. — Кто-нибудь может услышать!
Горя любопытством, но не забывая об осторожности, он ступил в комнату, которая больше всего напоминала… лабораторию мага.
Всю стену от пола до потолка занимали полки с книгами в красных кожаных переплетах. На всех плоских поверхностях аккуратными рядами стояли пузырьки и бутылочки. В дальнем углу мерцала огромная, состоящая из колец сфера. Но, безусловно, самым интересным предметом в комнате была шкатулка на мраморном пьедестаде слева от двери.
Ее замысловатый узор сиял даже при таком тусклом освещении. Поднимая свою добычу, Картотряс задержал дыхание, ожидая сопротивления. Но ничего не случилось. Открыв шкатулку, он увидел, что внутри покоятся три резные фигурки, каждая на белой шелковой подушечке. Одна, из аметиста, изображала кошку, ее шею охватывало янтарное ожерелье, вторая — из прозрачного горного хрусталя — рыбу с глазами из бледно-зеленых и желтых камней, третья — из темно-золотого металла — дракона. Он сидел, обвив хвостом лапы, наполовину расправив крылья, словно готовился взлететь.
Очарованный кендер нежно поднял дракона из его уютного гнездышка и — «Ой!» — чуть не уронил фигурку, внезапно ощутив острую боль. Капля крови выступила на его пальце.
— Он меня укусил!
Вытерев палец о штаны цвета ржавчины, кендер быстро забыл о своей ранке. Он отнес дракона — на сей раз осторожнее — в переднюю, чтобы лучше рассмотреть. По изящности винтовых рогов и безукоризненности маленьких чешуек можно было предположить, что это работа гномов. В этот момент два темно-красных камня, вставленные в глаза, моргнули. Восхищенный своим сокровищем, Картотряс, порывшись в мешке, вытащил кожаный ремешок и, крепко обвязав его вокруг маленького дракона, подвесил себе на шею, затем подошел к следующей двери.
— Ка-ак тут жарко, — пробормотал он, неожиданно вспотев и ощутив зуд по всему телу — от самых корней длинных волос до кончиков пальцев ног, в горле словно что-то застряло. Картотряс закашлялся. — Не думал так быстро простудиться на дожде. — С каждым словом голос кендера становился грубее и ниже, внутри горел огонь, языки пламени лизали мозг. Из-за жара и боли у Картотряса нарушились зрение и равновесие, ему казалось, что нос, ноги и руки растут и меняют форму.
— Я… я… а-а! — Голос кендера понизился на две октавы, и конец фразы превратился в басовитый, рокочущий рев. Замахав руками в попытке облегчить жар, Картотряс с громким треском пролетел сквозь крышу и растворился в пелене дождя.
Грохот от падения разбитой черепицы и расколотых балок слился с шумом барабанящего снаружи ливня, и еще долго в доме не слышалось других звуков. Потом где-то на втором этаже хлопнула дверь.
— Кариан! Что, во имя Кринна, здесь происходит?
Маг в красной мантии появился на верху прекрасной лестницы, густые седые волосы ниспадали ему на плечи, как капюшон.
— Кариан, где ты? Отзовись! — раздраженно прокричал он и схватился за балюстраду скрюченными пальцами — их красотой пришлось пожертвовать во время Испытания в Башне Высшего Волшебства.
Маг огляделся и заметил обломки на полу и дождь, заливающий переднюю, а бросив острый взгляд бледных глаз вверх, увидел то, что осталось от потолка.
— Клянусь тремя лунами! — выругался он. — Кто или что осмелилось сломать крышу дома мага?! — Старик быстро спустился по ступеням, его длинные, закрученные усы мелко дрожали. — Что проделало такую огромную дыру?
Маг бросился к своей лаборатории — распахнутые двери говорили о многом. Шатая по мокрому полу к дверному проему, он посмотрел налево — узорная шкатулка была раскрыта, и в ней оставались только две фигурки.
— Кто-то украл дракона! — закричал старик.
— Мастер Миртин? — В открытую входную дверь вбежала молодая девушка, промокшая насквозь, с корзиной, полной продуктов, в руках, по виду служанка или ученица. — Я слышала…
Маг набросился на нее:
— Разве я не наложил новое заклинание на дверь в лабораторию?! Ты должна была следить за этим с тех пор, как я заболел!
Он осторожно прошелся по передней, рассматривая разбитую кровлю в поисках следов и не переставая говорить.
Девушка под градом его упреков опустила голову.
— Не стой как каменная. Посмотри, не обронил ли он, или она, или оно что-нибудь!
Поставив корзину на небольшой участок сухого пола, девушка присоединилась к Миртину, тщательно разглядывая деревянный пол.
Маг, в конце концов, удовлетворенно заворчал и выпрямился: крошечная драконья чешуйка медного цвета дрожала на кончике его кривого пальца.
— Пусть починят крышу, чтобы весь дом не затопило, пока меня не будет. Убери мусор. Потом приготовь все, что необходимо для дальнего путешествия.
— Но, мастер, ты же еще не оправился от болезни.
— Разве у меня есть выбор? Представь, что кто-нибудь злой превратился теперь в дракона — разрушения, которые он может произвести, будут опустошительны. А виноват буду я. — Миртин вернулся в лабораторию, зажав драгоценную чешуйку изуродованными пальцами. — Принимайся за работу, Кариан. Сейчас же.

Картотряс Егоза не открывал глаз. Стало намного прохладнее, чем несколько минут назад, ветер бил ему в уши и успокаивал огонь, струящийся по всему телу. Кендер расслабился и, ощутив, что устремился вниз, распахнул глаза.
Он падал… сквозь прозрачные облака к зеленым полям, перегороженным грудами камней. Зацепиться было не за что, а далеко внизу виднелась трава и каменные плиты.
— О-о-о!
Крик Картотряса прозвучал громким ревом. От ужаса у него помутился рассудок. Внезапно что-то захлопало, и кендер выровнялся. Оглянувшись, он воскликнул:
— Крылья!
После того как падение перестало угрожать Картотрясу, паника сменилась восторгом и любопытством.
— Я лечу! Я в самом деле лечу! — обрадовался он. — Интересно, как это получилось?
Облака сгустились вокруг, щекоча нос Картотряса, и он захотел почесаться, но оказалось, что вместо рук у него большие лапы с крепкими мышцами под чешуей цвета желтой меди, украшенные гигантскими когтями цвета оникса.
— Когти? — взревел кендер. — Чешуя?
Чтобы осмотреть себя, он опустил голову — с новой длинной шеей это оказалось просто — и увидел следующее; тело покрывали медные чешуйки, с которых свисали сумки, крошечные по сравнению с нынешними размерами Картотряса; сзади бился на ветру длинный извилистый хвост; статуэтка дракона, все еще висевшая на кожаном ремешке, ощутимо врезалась в шею. Не было только одежды.
Шея Картотряса опять вытянулась вперед. Он не мог поверить своему счастью и, переполненный радостью, сдавленно фыркнул, очень не по-драконьи.
— Я дракон! Не удивительно, что я могу летать! Может, мне вернуться в Далтигот и спалить южную часть города? Проучу этих людишек за их недружелюбие, а они и не узнают, кто на них напал! Я… ух ты!
Далеко внизу кендер заметил живописный пруд, и внезапно ему очень сильно захотелось пить. Совершенно позабыв о желании мстить Далтиготу, Картотряс склонил голову и частично сложил крылья, отчего чересчур круто спикировал. Ветер свистел у него в ушах; земля прыгнула навстречу. Обезумевшие от ужаса стада коров, овец, свиней и коз с блеянием и мычанием бросились в разные стороны.
В последний момент кендер попробовал слегка расправить крылья. Тут же его с силой подбросило вверх и перевернуло через голову. Картотряс пришел в такой восторг от своих новых способностей, что повторил трюк несколько раз. Пруд остался далеко позади.
Прошел не один час, а он продолжал испытывать жажду и к тому же очень устал. Большое поле, поросшее густой зеленой травой и уставленное длинными золотистыми скирдами сена, показалось кендеру прекрасным местом для посадочной площадки. Единственную сложность представляло то, что он пока не умел приземляться.
Картотряс приблизился к земле слишком быстро, растопырив задние лапы. В его намерения входило, цепляясь когтями за землю, снизить скорость, потом, зарывшись в землю передними лапами, остановиться. Но ничего не получилось. Вместо этого всеми четырьмя лапами кендер увяз в грязи, кувырнулся в стог сена, опрокинул его и врезался с силой во второй, где, наконец, и остановился.
Заржала испуганная лошадь и, стуча копытами, умчалась прочь. Что-то закопошилось под хвостом Картотряса. Он поспешно вскочил на лапы и встряхнулся, разбрасывая во все стороны солому, затем оглянулся. Его невольный пленник молотил руками и ногами и что-то голосил, уткнувшись лицом в грязь. Картотряс осторожно переместил хвост в сторону.
— …успокойся и подожди, пока дракон спустится! — Высокий рыцарь в доспехах поднялся на ноги и вытащил самый большой меч из всех, какие кендеру когда-либо приходилось видеть; его темные глаза сверкали, а грязные усы дрожали от возмущения. — Ты напугал моего коня, и он сейчас, скорее всего, несется сломя голову назад в Соламнию. Кто ты? Клянусь Кодексом и Мерой, я, сэр Арик фон Катманн, Рыцарь Розы, бросаю тебе вызов за этот трусливейший поступок!
Картотряс скрылся за ближайшим из уцелевших стогов сена, надеясь спрятаться, но тот был слишком мал, поэтому голова и хвост кендера торчали из-за него, позволяя рыцарю следить за каждым его движением.
— Но я не знал, что ты здесь! — принялся уверять рыцаря Картотряс, пока сэр Арик гордо вышагивал в его сторону. С рыцаря стекали потоки грязи и падало сено. — Я кен… — Нет, кендером он уже не был. Запоздало осознав свою ошибку, Картотряс захлопнул пасть на полуслове. — Дракон, — неубедительно закончил он через мгновение.
— Кендракон? — Рыцарь на дюйм опустил меч. — Я о таких никогда не слышал. Ты похож на медного дракона, хотя они встречаются в более южных широтах. Но твой род и место обитания не имеют никакого отношения к моей чести, не извиняют они и твоего поступка. — Он опять поднял меч, приготовившись к атаке. — Защищайся же, вредоносный кендракон!
Картотряс изо всех сил забил крыльями и взмыл в воздух, подняв такой ветер, что стог разметало, а рыцаря отбросило назад, и он, упав на спину, оказался погребенным под большой грудой золотистого сена.
— Я лучше пойду, — прокричал Картотряс сверху. — До свидания!
— Я найду тебя, кендракон! — Отбрасывая, сухую траву, рыцарь с трудом поднялся на ноги. — Я обыщу весь Эргот, пока мы не встретимся вновь, и я не смою нанесенную мне обиду твоей кровью!
Радуясь тому, что удалось убежать и его не проткнули мечом, Картотряс набрал высоту и закружил над лесами, лугами и предгорьями Дальних Гаардских гор. Он обрел второе дыхание и опять был очень доволен полетом.
Кендракон только-только обнаружил любопытный теплый поток воздуха, когда что-то острое, как крошечный меч, ткнуло его.
— Грабитель! Вор! — раздался крик, — Осквернитель гнезд!
— Что? Подождите! — Кендракон изогнул шею кверху, чтобы разглядеть нападавшего, и едва увернулся от удара клювом в глаз. — Не осквернял я никаких гнезд…
— Уничтожитель яиц! Пожиратель птенцов! Убирайся! Помогите! Помогите! Опасность!
Нападала на него авас, небольшая бело-коричневая птичка с длинным острым клювом, приспособленным для того, чтобы выковыривать из деревьев насекомых. Эти птицы вообще очень ревниво относились к своей территории, нападая на всякого, кому выпало несчастье оказаться в опасной близости от их гнезд, а что касается этого аваса, то он летал над головой Картотряса, ударял клювом во все уязвимые места и, не останавливаясь ни на мгновение, визжал.
— Я ничего не сделал, — запротестовал кендракон. — Я просто пролетал мимо…
— Еще хуже, путешественник! Вред, осквернение! Убирайся! Убирайся!
Решив, что благоразумие — лучшая составляющая отваги, Картотряс прибавил скорость. Хотя и отстав, авас какое-то время гнался за ним, не прекращая вопить, пока, наконец, не свернул, чтобы обратить свой гнев на следующего нарушителя границ.
Радуясь тому, что с неприятным происшествием покончено, кендракон безмятежно влетел прямо в облако жужжащих насекомых. Цепляясь крошечными колючими лапками, они облепили его крылья и голову.
— Мы голодны, — жужжали они. — Вот еда! Она так велика, что хватит на всех!
Кусачие твари впились в нежные части тела Картотряса, словно тысячи крошечных иголочек.
— Ой! — запротестовал он. — Мне же больно! Остальные насекомые, ожидая своей очереди напиться крови, сомкнулись вокруг него плотной тучей, напрочь перекрыв обзор.
— Я ничего не вижу! — прокричал кендракон и сильно выдохнул, сдув за один раз несколько сотен насекомых. Но, к несчастью, другие стремительно пришли им на смену. Кендракон потерял высоту, его лапы и живот время от времени задевали за верхушки деревьев. — Хорошо, что это не скалы! — проревел он.
Вдруг Картотряс догадался, что надо сделать, чтобы избавиться от паразитов. Постоянно дуя на насекомых и проверяя правильность выбранного направления, он с трудом продвигался на восток. Над морем, на расстоянии в несколько драконов от берега, кендракон нырнул в воду.
И пошел ко дну.
Картотряс изо всех сил пытался еще раз ударить крыльями, чтобы вытолкнуть себя из больших соленых волн. Это было сложнее, чем ему представлялось, особенно когда вода вокруг заполнилась рыбой, приплывшей покормиться множеством насекомых. К несчастью, некоторые из рыб решили пощипать и кендракона.
Когда Картотрясу, наконец, удалось выбраться на мелководье, а оттуда на берег, он совершенно выдохся. Его крылья, его веки, внутренняя часть ушных каналов и нижняя часть носовых проходов распухли от укусов, к тому же раны жгло от соленой воды.
— Ну и денек! — вздохнул он, расслабившись на теплом песочке. — Никогда бы не подумал, что птицы и насекомые доставляют драконам столько неприятностей. А еще я не знал, что драконы не умеют плавать. — Картотряс широко зевнул. — По крайней мере, сейчас я вдоволь попью, — Но, сделав глоток, он поморщился, — Фу! Соленая вода!
Устав экспериментировать, Картотряс сложил крылья и, опустив голову на лапы, заснул.
На следующее утро он проснулся оттого, что десятки маленьких крабов пытались унести его в такое же количество направлений. Развеселившись от этого зрелища, кендракон зачарованно следил за тем, как шустрые создания неутомимо, но безрезультатно стараются поднять его по частям и унести прочь.
Потом Картотрясу это надоело, к тому же он чувствовал, что после вчерашнего все тело нестерпимо свербит. Догадавшись, как избавиться от этого неприятного ощущения, кендракон расправил одно крыло и, подогнув под себя другое, перекатился на бок, а потом на спину. Затем, прижав оба крыла к телу, он принялся изгибаться, скребя всеми тридцатью тремя футами своей спины о шершавый песок.
Скоро весь пляж покрылся запутанным узором, а Картотряс, у которого от вчерашних птичьих клевков, укусов насекомых и рыбьих щипков остался лишь легкий зуд, взлетел вверх.
Вскоре он научился парить, делая широкие грациозные повороты. Крутые же повороты требовали полного контроля над мышцами, чтобы, растянув то или другое крыло, удерживать его в этом положении. Хорошо поупражнявшись, Картотряс научился и этому. Восходящие потоки околдовывали его, но он быстро уставал, когда приходилось слишком долго держать крылья почти неподвижно. Мчаться стрелой с неба прямо на стада было, безусловно, веселее всего — они так забавно ревели и бросались врассыпную. На третий день его бытности драконом одна испуганная корова на полной скорости врезалась в большой камень и больше не встала. Картотрясу было жаль, что по его вине погибло живое существо, однако он лизнул тушу в предвкушении горячей сочной пищи.
«Корова? — размышлял кендракон, кружа над мертвым животным и разглядывая его. — Это, должно быть, вкусно. Думаю, мне стоит попробовать. — Вдруг кендера, в отличие от дракона, замутило при одной мысли о том, чтобы попробовать сырое мясо. — Нет, я так не думаю. Не думаю, что у меня получится».
И, сопротивляясь своему требующему еды желудку, Картотряс полетел прочь в поисках еще одного дракона, чтобы поучиться у него приземляться.
Миртин шагал по грязной дороге, следом за ним плелась Кариан с поклажей. Одним глазом маг следил за коварными рытвинами, другой не спускал с черной коробочки в сложенной ладони. Магический искатель с чешуйкой медного дракона внутри пузырился и шипел, выделяя лишь крошечное перышко дурно пахнущего землистого тумана.
— Из-за этого мне пришлось вчера ходить кругами, — пробормотал Миртин, сердито ударив по искателю искривленным пальцем, и пристально всмотрелся в небо, надеясь увидеть дракона. Коробочка выпустила еще одно перо дыма, которое сначала поплыло на юго-восток, затем, сделав круг, на северо-запад.
Наблюдая за его движениями, Кариан сострила:
— Судя по тому, как эта штука работает, она сделана гномами-механиками.
Маг вздохнул и продолжил путь, но вдруг завиток дыма от искателя стал толще и уже четко указал на северо-запад, и Миртин, быстро развернувшись, последовал за ним.
За крутым поворотом дороги они натолкнулись на фермера, который стоял, разглядывая свой сарай. Часть его обвалилась под тяжестью дымящегося навоза. Рядом с фермером, переминаясь с ноги на ногу, стояла запряженная в телегу лошадь. По краткому знаку мага Кариан побежала вперед.
— Скажи, добрый человек, не дракон ли произвел эти разрушения?
— Ага, гниль на его крылья. Тпру, ты, лошадь. Ничего не осталось, только вонища. Полчаса как улетел. Теперь вот в Мейгарт за гвоздями ехать. — Фермер почесал бороду. — Да он не только здесь напортачил. Сосед-то заходил вчера вечером, говорил, за его коровами гонялся. Одну убил, но не съел. Странно это. Так и оставил. Еще над Мейгартом летал, пугал народ, да и скотину тоже.
— Искатель опять заработал! — повелительно прокричал Миртин Кариан. — Пошли!
— Минутку, Мастер, — откликнулась девушка и вернулась к фермеру: — Спасибо за помощь, добрый человек. Удачно тебе отстроиться.
Тем временем маг, не дожидаясь Кариан, двинул вперед. Фермер близоруко поглядел ему вслед и крикнул:
— Тут еще один искал его! Большой такой, в доспехах! Говорит, честь его запятнал! Убить собирается, ли сможет, конечно, заставить так долго сидеть на одном месте!
— Соламнийский Рыцарь? — удивленно спросила Кариан.
Фермер покачал головой:
— Знать не знаю.
Кариан водрузила поклажу на плечо и побежала догонять наставника.
— Он сказал… — начала она, приблизившись.
— У меня отличный слух! — огрызнулся Миртин. Он почти бежал, следуя за облаком коричневого с золотым блеском дыма, который теперь пах еще отвратительнее. Я должен настичь этого дракона раньше, чем это сделает рыцарь, иначе есть опасность лишиться статуэтки!

Дзинь!
На следующее утро Картотряса разбудил металлический звон.
— О, хорошо! Война! — Кендракон резко поднял лову, забыв о том, какой низкий свод в его укрытии. — У-у! — Картотряс так сильно ударился, что с потолка пещеры посыпалась каменная крошка.
Пошатываясь, он задом вылез наружу и попытался сфокусировать взгляд на ближайшем лугу, откуда носился звон. Его зрение прояснилось через целую минуту, и кендракон увидел, что это огромный людоед, вооруженный гигантской булавой, сражается с одиноким конным рыцарем. Несмотря на то, что на рыцаре были доспехи, он едва держался, отчаянно отражая удары длинным мечом и прикрываясь щитом.
Картотряс воспылав гневом — похожее чудовище когда-то разгромило его родной город.
— Ненавижу людоедов! — Взмахнув крыльями, кендракон поднялся в воздух. — Я спасу тебя от него, сэр Арик!
Картотряс взлетел высоко, затем развернулся для крутого броска.
— Йу-у! — оглушительно проорал он свой новый воинственный клич… который превратился в испуганное «А-а-а!», когда он пронесся мимо сражающихся, слишком приблизившись к земле, и был вынужден применить все свое мастерство, чтобы не разбиться.
Ветер, поднятый Картотрясом, никак не повлиял на огромного людоеда, разве только слегка спутал его засаленные волосы, а вот боевой конь сэра Арик зашатался, рыцарь же чуть не выпал из седла. Пока жеребец восстанавливал равновесие, людоед, ухмыляясь, занес булаву для смертельного удара.
Отлетев далеко от места сражения, кендракон с трудом заложил крутой вираж, готовясь к другому, как ему хотелось надеяться, более успешному броску.
— Не уйдешь, гнусная тварь! — выпалил Картотряс и на полной скорости ринулся к врагу, хлопая крыльями. Внезапно в его голове промелькнули слова — магические слова, которых кендер никогда не знал, где-то в районе желудка послышалось странное бульканье. Кендракон открыл пасть и икнул.
Жар пустынь обжег спину людоеда, заставив остановиться и взреветь от боли и удивления — дракон внезапно оказался совсем рядом. Конь сэра Арика бросился в сторону, спасаясь от порыва обжигающего ветра, а рыцарь ахнул, когда из-за внезапного подъема температуры в его металлических доспехах стало по-настоящему неудобно.
— Мне не нужна такого рода помощь! — прокричал сэр Арик, усмиряя жеребца и заставляя его опять встать перед врагом. — Кендракон, прочь!
Но его крик прозвучал слишком поздно. Картотряс опять развернулся, вызывая в памяти новые магические слова, и изрыгнул молочно-белое облако, которое сначала полностью накрыло рыцаря с конем, а затем людоеда. К несчастью, туман начал быстро подниматься вверх, поэтому кендракон, как ни старался, не смог избежать его, когда пролетал мимо поединщиков, закладывая очередной вираж.
Людоед опять поднял оружие, но не успел размахнуться, как огромная булава выпала из его ослабевших пальцев. С глухим стуком чудовище, как подрубленное дерево, упало в траву, потеряв сознание.
Сэр Арик, выпустив из рук меч, упал вперед, на шею своего скакуна, который вновь зашатался. Рыцарь не удержался в седле и с грохотом свалился на землю. Конь, печально фыркнув, сел на круп, затем медленно перекатился на бок и рухнул, вытянув ноги.
Самому Картотрясу вдруг страшно захотелось спать. Он зевнул и вдруг заметил стремительно приближающуюся границу деревьев. Кендракон, жертва собственного сонного дыхания, растопырив крылья, снизил скорость, остановился и кубарем покатился в гущу молоденьких деревец, еще в воздухе захрапев.
— Просыпайся, Кендракон!
Картотряс, ничего не соображая спросонья, плохо представлял, где кончаются его грезы и начинается действительность, но был уверен, что этот знакомый требовательный голос ему снится.
— Просыпайся, Кендракон! Час нашей битвы настал!
Раскрыв один глаз, Картотряс обнаружил перед своим носом сэра Арика, опиравшегося на вложенный в ножны меч. Рыцарь берег правую ногу, большую часть веса перенося на левую, шлем на его голове погнулся, а забрало основательно сбилось набок. За ним неуверенно стоял серый рыцарский конь, свесив голову почти к самой земле.
С вздохом, ощущая все еще некоторое головокружение от сонного газа, Картотряс вновь закрыл глаз.
— Не пытайся обмануть меня! — взревел сэр Арик. — Я знаю, что ты проснулся! Несмотря на то, что я нетвердо держусь на ногах, несмотря на то, что мне плохо видно из-под моего шлема, бросаю тебе величайший вызов! Больше никогда ты не помешаешь моей битве, больше никогда не возмутишь мой покой!
Оба глаза Картотряса, моргнув, открылись.
— Но я только хотел помочь! Людоед размозжил бы тебе голову своей здоровенной булавой…
— Когда ты пролетел в первый раз, мой конь чуть не выбросил меня из седла. Людоед, которому поднятый тобой ветер ничуть не помешал, получил преимущество. Нагромождая одно оскорбление на другое, ты применил свое оружие — суховейное дыхание, опалив всех, кроме себя. И, что всего хуже, ты воспользовался в качестве оружия своим сонным дыханием, лишив чувств моего врага, моего коня и меня до вечера сегодняшнего дня. Я не мог исполнить свой долг, пока не проснулся, и только благодаря редкой удаче пришел в себя раньше людоеда. Его голова теперь отделена от тела. Поэтому приготовься! Кодексом и Мерой клянусь, наконец-то я смою твоей кровью позор с моей чести!
— Но…
— Прости, сэр рыцарь, — послышался новый голос, и рядом с сэром Ариком появилась запыхавшаяся, разрумянившаяся от бега Кариан. — Мой учитель, Миртин, красный маг, обращается с неотложной просьбой переговорить с тобой перед тем, как ты сразишься с этим драконом. Вопрос непосредственно затрагивает твою честь.
Маг стоял на дороге неподалеку, все еще сжимая в скрюченных пальцах черную коробочку и не отрывая взгляда от кендракона. Из искателя выбивался дымок, покачиваясь и мерцая медными бликами.
Сэр Арик опустил оружие:
— Клянусь мечом моего прадеда, мне когда-нибудь дадут разделаться с этим чудовищем?
— Он не чудовище, а вор на двух ногах! — выкрикнул Миртин, приближаясь к девушке и рыцарю; от его резкого голоса, казалось, потускнел солнечный свет. — Я отвечаю за него и немедленно верну в изначальное состояние.
Рыцарь выпрямился, глядя на мага сверху вниз, и спесиво произнес:
— А я поклялся Кодексом и Мерой, что он поплатится за мою запятнанную честь своей жизнью. — Его темные глаза в упор смотрели в ледяные глаза мага. — И не намерен отказываться от своей клятвы.
Напряжение заискрилось между ними, словно молния. Картотряс смотрел то на одного, то на другого, и страх в его груди смешался с гордостью, когда он понял, что боя не избежать. Боя из-за него! Губы мага зашевелились; меч рыцаря начал подниматься. Кендракон набрал воздуха, чтобы возразить, и чихнул.
Шквальный ветер бросил мага на сэра Арика, затем обрушил обоих на Карман, которая стояла перед рыцарским конем; три человека и скакун скатились по луговой траве почти к дороге.
Кендракон отлетел далеко назад. Больно ударившись о скалу, он остановился, со свистом выдохнул и осел у подножия монолита.
— Он там! — воскликнула Кариан, проследив взглядом за струйкой дыма искателя, — девушка поднялась на ноги первой.
Миртин, услышав это, вскочил, оттолкнув рыцаря, и поспешил в сторону Картотряса. Кариан старалась не отставать.
Рыцарь, с трудом повернув побитый шлем так, чтобы хоть что-то видеть, медленно встал на ноги, заставил подняться коня, затем вскарабкался в седло. Сбитый с толку, жеребец упирался, грыз удила, но в итоге неохотно поплелся в том же направлении.
Маг с помощницей первыми добрались до кендракона. Самым жалким образом сжавшись на камне, обессиленный Картотряс тяжело дышал и кашлял в завесе из охристого тумана.
— Все! Ты попался, вор! — вскричал Миртин, указывая на статуэтку, которая по-прежнему висела на ремешке, врезавшемся в шею Картотряса. — Это моя собственность. Отдай ее, и я верну тебе истинный облик.
— Не мог бы ты сначала убрать этот противный дым? — жалобно попросил задыхающийся кендракон.
Маг пробормотал несколько слов в черную коробочку. Изрыгнув в последний раз клуб дыма, искатель затих.
— А каким существом ты был раньше? — кротко спросила Кариан.
— Кендером, — продолжая откашливаться, ответил Картотряс.
— Я должен был догадаться! — воскликнул Миртин. — Столько стараний — всего лишь ради кендера! — Он воздел изуродованные руки. — А теперь приготовься…
— Не спешите, — прогремел сэр Арик, который как раз подъехал и спешился. — Моя честь еще не удовлетворена.
Миртин повернулся к нему, во взгляде мага явственно читалась угроза:
— Ты, Соламнийский Рыцарь, будешь сражаться с кендером?
— Здесь нет кендера, — возразил тот. — Здесь есть медный кендракон, хоть они и не должны здесь водиться.
— Это так он сейчас выглядит, — отрывисто произнес маг. — Он украл у меня заколдованный предмет, который превратил его в дракона. Теперь, чтобы стать кендером, он должен его вернуть. — Миртин протянул к Картотрясу безобразную руку. — Отдай статуэтку.
— Я взял ее только на время, — защищался Картотряс, неуклюже поддевая когтями запутавшуюся в его чешуе кожаную ленточку.
Он неохотно вручил магу статуэтку, которую тот немедленно спрятал в мешочек, подвешенный к поясу.
— Мне надлежит сразиться с тобой, пока ты остаешься драконом, — сказал сэр Арик. — Поэтому я нанесу удар сейчас. — Глаза рыцаря сверкнули обсидиановым блеском, и он выступил вперед, подняв меч. — Готовься принять смерть!
Картотряс отдернул левую переднюю лапу за мгновение до того, как на ее месте просвистел меч.
— Я меньших размеров, поэтому устану позже тебя, — уведомил кендракона сэр Арик, направляя ужасающий по силе удар в грудь Картотряса.
— Су маргат нага нулис! — проревел маг, указывая на кендракона.
Клинок рыцаря вонзился в грязь всего лишь на расстоянии ладони от маленького тельца. Картотряс опять стал кендером. Он сел, не в силах отдышаться и унять мелкую дрожь, карие глаза на его бледном лице казались огромными — над ним возвышался сэр Арик. Рыцарь вновь поднял свой могучий меч и тут, наконец, остановился.
— Ба! — с отвращением фыркнул он. — Да это ж и вправду кендер! — Аккуратно протерев меч промасленной тряпкой из седельной сумки, сэр Арик убрал его в ножны, влез на коня и мрачно произнес: — Но запомни: если ты когда-нибудь снова превратишься в кендракона, твоя жизнь принадлежит мне.
— Прощай, сэр рыцарь, — кротко сказала Кариан вслед уезжающему сэру Арику.
— Кендер, я надеюсь, что ты извлек из всего этого полезный урок! — строго заговорил Миртин, когда соламниец скрылся из виду. — Ты причинил многим людям серьезные неприятности.
— Я извлек много уроков, — ответил Картотряс и поднялся. Печально поглядев на разбросанные по траве сумки, он принялся собирать свои вещи. — Я узнал, что драконам нужно учиться приземляться и что я не могу съесть сырую корову. — Кендер с любопытством посмотрел на поклажу Кариан: — У вас там случайно нет чего-нибудь перекусить, а? Я несколько дней не ел. Нет? Ну ладно…
Красный маг бросил сердитый взгляд на Картотряса;
— Ты понял, что не все является тем, чем кажется, и что очень редко действительность близка к тому, как ты ее себе представлял?
Кендер открыл рот:
— Конечно. Я ведь так и сказал.
— Он безнадежен! — с презрением бросил Миртин и отвернулся. — Не знаю, зачем я тратил силы на его перевоплощение. Он просто «возьмет на время» что-нибудь еще, и все начнется заново, — Внезапно в голову магу пришла дельная мысль: — А может, мне стоит уменьшить его, посадить в банку и поставить на рабочем столе? Это убережет его от беды.
Картотряс задрожал:
— О нет, спасибо! Я… м-м… извлек много уроков. Правда. Правда! — Он бросился прочь от Миртина. — Думаю направиться в Мейгарт. Может, у них есть пекарня. — Кендер помахал руками, полными сумок, и припустил вверх по дороге. Никто не заметил, что в его вещах оказалось на один маленький мешочек больше, чем сначала. — До свидания!
Картотряс бежал и бежал по дороге, и настроение у него поднималось все выше и выше.
«Я пережил такое приключение, — восхищенно размышлял он, — что, если о нем рассказать, ни одному сородичу, — кендер был в этом совершенно уверен, — меня не переплюнуть. Рассказ получится даже лучше некоторых историй тетушки Низамок! И как только я найду в Мейгарте чем перекусить и новый пояс для сумок, то сразу же отправлюсь в Гудлунд.
Капля дождя упала на плечо Картотряса, другая щелкнула по носу. Он посмотрел на сгустившиеся облака:
«Только не это. У меня ведь так и нет хорошего плаща!»
Хлынул внезапный ливень, и кендер побежал искать укрытие, которое нашлось только на окраине Мейгарта. Дом стоял вдалеке от дороги, был невелик, но навес над крыльцом оказался достаточного размера, чтобы укрыть Картотряса от самого сильного дождя.
— Что за резьба! — восхитился кендер, ступив на крыльцо. — Как будто я стою в пасти чудовища! Смотри-ка! Над дверью даже нарисованы глаза. Что бы это могло быть? Немного напоминает мне того людоеда.
Лицо явно не выглядело дружелюбным, но Картотрясу было все равно. Он смотрел на дождь, прижавшись к двери и вспоминая о том, как был драконом. Несмотря на тяжесть висящих мешков, одна его рука, независимо от желания кендера, ковырялась в замке.
Язычок щелкнул, дверь раскрылась, и Картотряс упал на деревянный пол.
— Людям все-таки следует чинить сломанные замки, — отрывисто вздохнул он. — Надо кому-нибудь об этом сказать… после того как я посмотрю…

Эмми Стаут 
С РЕБЕНКОМ БУДЕТ ТРОЕ 

Крез говорит, что я слишком много думаю, что мне не следует забывать: главное для меня — рука, владеющая мечом. Может, и так. Мы с ним всегда летали вместе, сражались когтями и клинком, когда дело было правым или если за него неплохо платили, затем ехали дальше, пока нам не подворачивалось что-нибудь еще. На спине дракона места было больше, чем на одного, но, если бы нам хотелось тесноты, мы бы пошли во флот.
Пока не было Джекс.
Когда я впервые встретил Джекстер, мой меч давно не пил крови и кулаки у меня просто чесались, так хотелось основательно подраться. А, кроме того, как это иногда случается, уже не было сил терпеть, хоть дождем отливай с шеи дракона. До следующей остановки я бы точно не выдержал, поэтому показал на каменистую возвышенность достаточной длины, чтобы хвост Креза не свешивался с края.
— Сюда. Это одно из наших любимых мест.
Старый Брюзга — я никогда не произносил это прозвище вслух, хотя, бьюсь об заклад, он его знал — презрительно фыркнул.
Я открыл рот, но что сказать, не знал, поэтому пришлось его захлопнуть. Благоразумнее было молчать. Нет ничего хуже, чем спорить с драконом.
Крез внезапно спикировал, и мы оказались на земле. Дракон знал здесь одну пещеру, где с удобством размещалась его огромная медно-красная туша. Знал он и о том, что когда-то я проводил здесь время с одной женщиной. Правда, это было когда-то очень давно. Нельзя сказать, что мы расстались друзьями, и я поклялся, что впредь наши дороги не пересекутся. У той девчонки были такие способности, что от одной мысли о ней у меня зачесалось у основания позвоночника.
Спина Креза задрожала — сверху это походило на то, как дергаются мышцы у базарной танцовщицы, отплясывающей танец живота, когда зрители хлопают громче всего, — и он не слишком нежно сбросил меня на землю.
От сидения целыми днями на спине дракона затекают все части тела и у самых бывалых наемников, — а именно таким я и стал давным-давно, потеряв счет битвам и трупам, — поэтому для начала пришлось встать на ноги и походить, переставляя их руками, пока ноги не вспомнили, как это делается без посторонней помощи.
— Чую свежее мясо. — Пасть дракона раскрылась в улыбке. — Если не ошибаюсь, здесь где-то горит костерок. Может, у нас есть друзья, которым известны мои вкусы?
Он был прав. Я тоже мог прогуляться туда, откуда дует ветер. Крез вскоре обдаст газом какое-нибудь несчастное, заблудившееся существо. Он всегда был очень осторожен, но мне не хотелось хоть раз попасть под его дыхание.
Однако для начала я нашел местечко как можно дальше от входа в пещеру. Залезть туда было не так-то просто, но, по крайней мере, я смог облегчиться.
Едва я покончил со своим делом, когда дракон призывно заревел, поэтому пришлось быстренько сползти вниз. Я обнажил меч и остановился у входа в пещеру, ожидая, вдруг Крезу потребуется моя помощь, хотя это было маловероятно. Иногда пища сопротивлялась, но я никогда не видел, чтобы Старому Брюзге приходилось отступать, особенно если он был голоден.
В этот момент раздался пронзительный крик:
— Прекрати! Я тебя предупреждаю, прекрати!
Крез ударил хвостом по стене с силой, от которой та могла бы и треснуть.
А еда с тоненьким голоском просто сказала:
— Нет! Плохой дракон! Назад!
Крез зашипел.
Мне стало любопытно. Я вложил меч в ножны и украдкой заглянул внутрь, чтобы посмотреть, что задерживает Старого Брюзгу, и получше во всем разобраться. Ну что ж, я сразу увидел, в чем дело. Обед оказался ребенком — лет пяти, может, шести, вряд ли для Креза это имело значение.
Но на этого ребенка стоило взглянуть. Он отмахивался от Креза деревянным мечом, прижавшись к стене. Взрослые люди теряли сознание чуть ли не за милю, а это дитя было так близко, что могло бы пожать Старому Брюзге лапу, но, казалось, совсем не боялось медного дракона длиной тридцать шесть футов. Невероятно!
Крез повернулся и бросил на меня взгляд, выражавший гамму чувств, которую я определил примерно как «это-превосходит-все-возможное». Когда ребенок не кричал на нас, он мешал поленья в маленьком костре, находящемся в нескольких шагах за Крезом. Надо признать, что ему хватало мастерства поддерживать огонь, притом что мы загораживали доступ свежему воздуху.
— Надо подумать, — сказал я.
Крез склонил голову — у людей это сошло бы за кивок. Я рассеянно чесал спину и ждал, когда он вспугнет дичь. Мы давным-давно договорились о некоторых вещах, например не мешать друг другу сражаться и не давить слишком сильно в плане личных удовольствий — дракон любил вкусно поесть, а наемник… м-м, неважно.
Как-то раз я застал Креза, когда он что-то жевал после одной гнусной битвы. Трупов осталось много, и не все они принадлежали жилистым мужикам. Я не обращал на него особого внимания, пока он не отвернулся и не наклонился так, будто пытался что-то от меня спрятать, это-то и распалило мое любопытство. Подумал, что, может, он нашел какую-нибудь безделушку и решил ею не делиться.
Оказалось, что у Креза слабость к молодому мясу, и неважно, какого вида. Он считал, что все они на вкус весьма хороши — за исключением, возможно, капаков. Обычно он ждал, пока раненые умрут сами (предпочтительно от огня, прожарившись до среднего состояния), но, испытывая явное смущение, признавался, что иногда помогает самым на вид лакомым кусочкам. Это было у него в крови, так же как непроизвольная жадность присуща его расе от рождения.
Я не возражал. У нас у всех были слабые места, закрытые для обсуждения. Мне представляется, что это ничуть не хуже — ну, в любом случае ненамного, — чем то, что иногда вытворял я, когда дело касалось детей или их мамочек.
И то, что Старого Брюзгу выбил из колеи мальчишка с деревянным мечом, не укладывалось ни в какие рамки.
— Где его родители? Он должен быть здесь с кем-то. Слишком мал, чтобы путешествовать в одиночку, — злобно проворчал дракон и вопросительно посмотрел на меня, как будто я должен был что-то об этом знать.
Теперь, когда я задумался над этим, то понял, что с мальчишкой и впрямь что-то не так. Только оттого, что он находился рядом со мной, у меня на коже выступали мурашки. Я заметил у него на спине маленький мешок. Наверняка в нем найдется что-нибудь интересное, о чем, если не всплывет ничего другого, можно будет поболтать после обеда, и я протянул руку, чтобы схватить мальчишку. Он оказался юрким, но я был быстрее, заломил ему руку — и вдруг увидел горящую деревню.
Если занимаешься тем, чем занимаюсь я, иногда видишь разные вещи — горящие города, несчастных девиц, разных грубых личностей, а от всего этого потом возникают видения. Не знаю, что меня отвлекло, но я внезапно пришел в себя, глазея на кусочек неба, и сказал Крезу:
— У меня есть ощущение, что парень — сирота.
— Тогда все в порядке, — прозаично заметил он.
Я пожал плечами. Дракон был прав. Поразмыслив, я решил, что лучше не пачкать пещеру, и потащил брыкающегося, подпрыгивающего, извивающегося, кричащего в моих руках ребенка наружу. Крез с очень голодным я видом пошел следом:
— Прекрати! Я предупреждаю тебя, прекрати!
С мальчишки можно было рисовать картинку «Пример дурного воспитания». Как будто он думал, что я послушаюсь его. Это не могло не удивлять. Может быть, отец ребенка был глупцом и не подготовил его к тому, что может случиться в жизни? А может, мальчишка никогда не видел дракона и просто не понимал настоящей опасности даже тогда, когда она уже тянула когти к его горлу?
— Предупреждаю тебя в последний раз!
— Хорошо, — пробормотал я, ожидая следующего видения.
И получил тычок в живот.
Я позабыл о его жалком мече. Маленький паразит знал, куда ударить. Я выпустил его и с громким оханьем согнулся пополам.
Крез насмешливо зарычал. Спасибо большое!
Не в первый раз меня заставали врасплох, а этот удар не был самым болезненным, но он подействовал на меня, словно ведро холодной воды, вылитое на голову. Я пересмотрел свое мнение об отце мальчика… и даже зауважал щенка — чтобы меня застал врасплох кто-то в десять раз легче меня по весу… (и такого же соотношения по возрасту, но об этом мы промолчим).
Несмотря на возраст, инстинкты самосохранения у него были развиты очень хорошо, и из него вышел бы неплохой воин, так что я почти пожалел, что ему суждено попасть в пасть дракона. Когда у меня получилось стоять и дышать одновременно, я осмотрелся вокруг. Маленький ублюдок удрал от меня. Он воспользовался тем, что Крез отвлекся, насмешничая надо мной, обежал его огромную тушу и теперь несся обратно к входу в пещеру. Говорю вам, ребенок производил сильное впечатление.
Мальчишка бежал так быстро, что я смотрел на него разинув рот, как деревенщина, только что увидевший заключительную часть Танца с Пятнадцатью Покрывалами (о, это пятнадцатое покрывало!).
Старый Брюзга совладал со своим кудахтаньем и прочистил горло.
— Что, отдышался? — язвительно спросил он. Хоть мальчишка и намного опередил меня, я его догнал, когда он еще не успел забраться далеко в пещеру. Схватив за лодыжку, я вытащил его наружу, поднял на вытянутой руке (он размахивал деревянным мечом как безумный) и поднес к морде дракона:
— Вот твой обед. Молодое мясо, которое ты так любишь.
В глазах Старого Брюзги что-то промелькнуло, как будто принятое им решение уходило вместе с моим терпением, затем сказал:
— В этом ребенке есть что-то такое, что мне хотелось бы изучить поближе. Нам, однако, придется его утихомирить, тебе так не кажется?
Мальчишка извернулся и уколол мне руку. Я почувствовал острую боль, хуже, чем от укуса сердитой лисицы, но на этот раз меня не застали врасплох. Я, сильнее сжав руку, поднес его поближе к Старому Брюзге (чье дыхание могло быть довольно-таки устрашающим) и хорошенько встряхнул.
— Сделай так еще раз, и я съем тебя сам.
Ребенок обмяк, затем обернулся, внимательно посмотрев на меня из своего неудобного положения. Тут я обратил внимание на очертания его подбородка, похолодел и замер. Подбородок у парня был точно такой же формы, как у той женщины, с которой я когда-то здесь встречался… Ха! Я прогнал эти мысли:
— Веди себя хорошо, и я не буду связывать тебя как свинью, ладно?
Все еще болтаясь вниз головой, мальчишка серьезно кивнул.
Я отпустил его ногу, и он свалился на землю.
— Ладно, — сказал он и подошел ко мне, протягивая руку.
Я взял ее и опять увидел горящую деревню.
Да, у этого мальчонки был интереснейший запас трюков. Я отнял руку и указал на скалу. Крез молчал, закрыв глаза, как будто происходящее его больше не интересовало, хотя я знал, что он слушает и, несмотря ни на что, когда ему приспичит, съест ребенка.
Я сказал мальчишке, чтобы он садился, затем заговорил самым своим официальным тоном.
— Я — Стойкий Джон. Мой спутник — Крез. — Дракон тихо фыркнул. — У нас нет никаких причин терпеть твое поведение. Ты нарушил неприкосновенность наших частных владений, — здесь я несколько преувеличил, — и нарушил наше душевное спокойствие. — Так и было, особенного душевное спокойствие. Но пока он был весьма забавен, — Большинство нарушителей покоя умирают, — продолжал я, чтобы он хорошенько усвоил эту мысль. — Что ты можешь сказать в свое оправдание?
Мальчишка посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, размышляя.
— Я — Джекстер, — наконец гордо сказал он, как будто это объясняло то, что он делал в пещере высоко в горах.
Я подождал. Он повторил. Я еще немного подождал. Дракон тихо всхрапнул, притворяясь спящим, чтобы не участвовать в беседе.
Признаюсь, я почти рассчитывал, что ребенок начнет плести небылицы или заговорит на чистом эльфийском, поэтому был несколько обескуражен, когда вместо этого он обратился ко мне за состраданием. Выступили крупные слезы, которые он мужественно вытер:
— Моя мама оставила меня.
Ну конечно. Кто будет ее винить? Я ничем не показал своего сочувствия (уж в этом-то у меня был хороший опыт). По крайней мере, он сидел неподвижно и прямо и высушил слезы.
— Хорошо, Джекстер… — Почему-то его имя показалось мне почти непроизносимым.
— Джекс, — проурчал дракон и затих. Старому Брюзге нравилось упрощать имена — это была едва ли не самая невинная из его причуд.
— Мы будем звать тебя Джекс, — продолжал я.
Ребенок дружелюбно пожал плечами.
— Хорошо, — откликнулся он.
— Твой черед, — сказал я дракону. Крез открыл ярко вспыхнувшие глаза:
— Мы потеряли достаточно времени. Почему бы тебе не прогуляться туда, откуда дует ветер?
Хорошая мысль, даже если я и не сам ее высказал. Я в последний раз посмотрел на ребенка. Он копался в своем мешке, не обращая ни малейшего внимания на дракона. Не могу сказать, что он был бесстрашен или глуп. Я отвернулся.
— Эй, господин Стойкий!
Я замер от удивления. Господин Стойкий?
Не успел я ответить, а он уже продолжил:
— Моя мама сказала, чтобы я дал тебе это.
Я напрягся, когда он вынул руку из мешка, но это была всего лишь записка. Я узнал почерк Реслин. Стоило мне прикоснуться к записке, как сразу же пришло ощущение, словно я сунул руку в осиное гнездо. Смяв бумажку, я затолкал ее в карман — не было нужды читать, что в ней написано; я и так все понял и теперь стоял, переводя взгляд с дракона на мальчика и обратно и не совсем понимая, как же я во все это влип.
— Что-нибудь, о чем мне нужно знать? — насмешливо поинтересовался Крез, ожидая, когда же я уйду.
— Ты уже знаешь все о Реслин, — буркнул я в ответ. Старый Брюзга хорошо передал то, как люди пожимают плечами.
— Да, а о чем не знал, о том догадался, — сказал он многозначительно, косясь на Джекса. — Но это неважно, ведь так? Он мой? Что хочу, то с ним и делаю?
О, как он вежлив для такого могучего существа!
— С самого начала был твоим, — ответил я, покраснев. — И лучше я не буду отвлекать тебя от еды. Что я, дегустатор? — Я пробормотал про себя проклятия, удивляясь собственной нерешительности из-за этого странного ребенка, и потопал прочь, к верхнему уступу.
Крез подождал, убедившись, что я уселся, хотя и неудобно, а затем дохнул в сторону ребенка.
К моему удивлению, Джеке никак не отреагировал, а я опять погрузился в мысли об этой горящей деревне, начиная что-то понимать. Видение стало ярче, красочнее, отчетливее. Я слышал, как кричат деревенские жители, чувствовал жар пламени. Но что странно — вроде никто не пострадал.
А где головорезы, устроившие этот пожар? Занимались грабежом? Что из такой нищей дыры, как эта деревня, можно унести?
С моего наблюдательного пункта я видел, как Крез обвивается вокруг Джекса. Дракон заглянул ребенку за маленькие ушки, под коротенькие пухлые ручки, в рот, где спереди не хватало двух зубов. Мальчишка криво улыбался. Он вложил в ножны свой игрушечный меч и не проявлял никакого беспокойства, пока Старый Брюзга рассматривал его.
Вдруг я почувствовал себя так, как будто наступил на муравейник и провалился туда по шею. Зуд, который я ощутил, когда мы только приземлились, охватил огнем все мое тело.
Я подумал о ребенке. Нет, такому он еще не мог научиться — на это уходят годы. По видениям, которые меня посетили, можно было бы предположить, что у Джекса есть недюжинная доля дара, но зудело у меня не из-за ребенка, и мне в конце концов пришлось признать, что это намного хуже магии.
Я не видел Реслин шесть или семь лет. Мы обычно развлекались прямо в этой пещере, а иногда отправлялись в ее хижину и развлекались там, среди звона и грохота магических предметов, заполнявших все свободное пространство домишки. У Реслин было самое удивительное тело, к какому я тогда, да и потом, прикасался. И улыбалась она очень мило. Я бы привык просыпаться рядом с ней… если бы она не была так… ну, своенравна. Она любила поспорить.
Я покинул ее в самый темный час самой темной ночи, постаравшись уйти без ссор и придирок, но ее колдовскую породу не так-то легко было обмануть. К тому же тогда я был гораздо более неуклюжим. Не открывая прекрасных всезнающих глаз, она прошептала своим колдовским голосом:
— Однажды ты встретишь свою Судьбу. Тебе захочется убежать от нее, но знай, что я отметила тебя. — После этого Реслин открыла глаза, хотя на лице ее все еще сохранялось спокойствие ничем не потревоженного сна. — От нее нельзя будет отказаться.
Переживая заново ту ночь, я всегда пытался убедить себя, что ушел вовремя. Но Реслин предупредила меня. Она всегда говорила правду и умела ждать, пусть даже на ожидание уйдут годы. Я не мог представить себе, что кто-то мог безнаказанно рассердить ее.
С тех пор, думаю, я знал, что и мое время придет. Сначала в любой непонятной боли или странном зуде мне виделся конец, но всякому наемнику приходится сталкиваться с такими вещами, и со временем я привык к необычным ощущениям.
«Утомительно сутками сидеть на спине дракона», — сказал я себе и, потерев копчик и посмотрев, как дракон продолжает разглядывать Джекса, нехотя развернул записку. В ней говорилось: «Судьба. Она твоя. Окажи ей честь».
Судьба — эта изменчивая, женщина. И она, конечно же, была моей.
Я взглянул и увидел, что Старый Брюзга облизывает ребенку лицо. Можно подумать, что он так по-щенячьи проявляет дружелюбие, но это не так. Джекс тоже это знал. Дракон отодвинул мальчишку подальше, как бы для того, чтобы получше рассмотреть, затем подтащил ребенка к своей открытой пасти.
— Прекрати! — в один голос прокричали мы с Джексом.
— Интересно… — ответил Крез. Он остановился, но продолжал держать ребенка в опасной близости от своих зубов.
Магия Реслин была могучей — зуд стал невыносимым. Мне срочно надо было остановить Креза. Я вскочил, споткнулся о камень и, падая, прокричал;
— Не делай этого!
Дракон повернулся ко мне, затем устроился так, чтобы мы оба находились в поле его зрения. Я лежал на спине и не видел ничего, кроме его выпуклых глаз, раздувшихся ноздрей, огромного тела. Мы оба знали, кто здесь главный и кто был им с самого начала.
Голосом, которым он говорил только тогда, когда думал, что его слишком умные враги считают, что еще можно удрать, Крез сказал:
— Я решил съесть ребенка. Какое тебе до этого дело?
Я пришел в себя — лицо у меня горело — и смущенно улыбнулся.
— Не знаю, что на меня нашло. Должно быть, это пары, которые ты выдыхаешь. Вырвалось, — сказал я, надеясь смягчить его.
Крез опустил свою морду поближе к моему лицу.
— Ты знаешь, что это не так, — сказал он сквозь стиснутые зубы.
Мы давно не смотрели друг на друга с такого близкого расстояния, а может быть, и никогда, если хорошенько подумать. Крез не терпел возражений. Ему было наплевать на Судьбу, он сам был Судьбой. Решения принимались им молниеносно и бесповоротно. Мне всегда нравилось это в Старом Брюзге… до сих пор.
— Ребенок, — напомнил я ему.
— Подождет, — откликнулся он. — Для этого требуется крепкий… желудок, так скажем.
Предположить, что я потерял самообладание, было большим оскорблением. Шутки же по этому поводу означали, что я на один шаг приблизился к тому, чтобы попасть дракону в пасть. И так и эдак — радоваться было нечему. По моей коже, казалось, ползали полчища кусачих насекомых, и приходилось сдерживаться, чтобы не начать их стряхивать. А где-то в глубине сознания я сидел рядом с маленьким ребенком и смотрел, как горит деревня.
Подул резкий ветер, застучали падающие со скалы камни. Крез ждал. Я почесал спину и шею обрывком пергамента, который, как ни странно, все еще держал в руках.
— Крез, я, э-э… — промямлил я. — Этот ребенок должен остаться со мной. Ты не можешь его съесть! — выпалил я на одном дыхании и приготовился к худшему.
— Что ты будешь с ней делать? — взорвался дракон. — Тебе нет никакого проку от этого существа. Ты думаешь, что должен ей чего-нибудь?
Крез был в бешенстве. До этого мы никогда так не ссорились, даже тогда, когда он — однажды — чуть не съел меня.
— Я ничего ей не должен! — прокричал я в ответ, радуясь предлогу, чтобы тоже взорваться. Это было несложно, я и сам изрядно разозлился. — Я оставил ее, честно и благоразумно, ты прекрасно об этом знаешь…
— Я говорю не о матери, глупый ты человек! О Джекс!
— Джекс?! Но Джекс не она. Это он, разве нет?
Выражение морды дракона говорило об обратном, и он отодвинулся достаточно далеко, чтобы я смог переварить эту мысль. Я внимательно посмотрел на небо. Мир передо мной широко распахнулся, ветер внезапно стих. В этом был извращенный смысл. Судьба определенно была женщиной. Она и моя дама сердца, чародейка, знали, как проучить наемника. Я чуть не рассмеялся, заговорив:
— Мальчик, девочка — не играет роли. Она должна остаться со мной…
Я сказал это так, будто сам в это верил — девочка! О, прелестные танцующие сестры, проклятая баба оставила мне девочку — и вручил Старому Брюзге записку Реслин, которую он взбешенно схватил одним когтем.
— Это ничего не значит, — рявкнул он, прочитав. — Драконы не связаны Судьбой.
— А я связан, — сказал я, что удивительно, почти без сожаления (и, быть может, даже с некоторым облегчением оттого, что наконец-то Судьба шлепнула меня по заду). Крез опять говорил со мной, а ползающие муравьи отступали, так что я знал, что у меня есть шанс. — Не имею ни малейшего понятия, что нам делать с необученной девочкой-волшебницей, но это долг, который я должен вернуть. — Я замолчал, ожидая одобрения с его стороны.
Дракон фыркнул, отчасти презрительно, но отчасти и печально — так мне, во всяком случае, показалось.
— Согласен, что из-за этого ребенка у нас будет несварение желудка, — произнес он с вздохом.
Записку, висящую на одном из когтей Креза, пошевелил случайный порыв ветра, который также принес с собой неожиданно вкусный запах.
— Это дым?
— Куда ребёнок-то исчез, а?
И тогда я широко улыбнулся, представив себе гарем танцующих девушек. Нет, не так. Намного, намного шире — я не большой любитель гаремов, да и слишком молоденьких девушек — тоже. Предпочитаю женщин с опытом.
Запах шел из дальнего конца пещеры, и до меня внезапно дошло, как уладить дело со Старым Брюзгой.
Я подошел к входу в пещеру, чтобы украдкой взглянуть на ребенка и подтвердить свою догадку. Крез не отставал от меня. Джекс, высоким голоском напевая песенку, весело подбрасывала поленья в разгорающийся костер под жарящимся ломтем оленины.
Да, мне следовало бы понять, что деревня в этих видениях выглядела слишком уж знакомо. Кроме склонности к магии Джекстер была еще и маленьким поджигателем. Она подожгла свою деревню, деревню Реслин. Ее соседи, наверное, не раз и до этого тушили возникшие по ее вине пожары, а этот был последней каплей. Чудовищные подробности я узнал позже от самой Джекс. Она, и это понятно, гордилась собой.
Как всегда безукоризненно точно выбрав момент, Крез постучал меня по плечу и вручил записку Реслин. На обратной стороне пергамента неразборчивыми каракулями — возможно, сердитые толпы уже подступали — было написано: «Кстати, Джекс весьма неплохо готовит, но следи за огнем». И еще неразборчивее: «Скажи дракону, что, если он будет есть для разнообразия пищу, приготовленную кем-нибудь другим, его будут меньше мучить угрызения совести».
— Гм, что ж, — проворчал я себе под нос и посмотрел на девочку, но Джекс казалась всецело поглощенной приготовлением обеда.
Крез все еще сомневался; то, как развивались события, пришлось ему не очень-то по нутру.
— Нам может пригодиться кухарка, — несмело предложил я. Дракон хлестнул хвостом по земле с такой силой, что на уступе появились новые трещины и откуда-то снизу выкатилось несколько камней. — К тому же она не так много весит, а места достаточно. — Я старался говорить убедительно, но не убедил даже себя.
Старый Брюзга ударил хвостом еще сильнее, так что содрогнулась вся скала.
— Хорошо, хорошо, я иду! — прокричал высокий голосок, и Джекстер поспешно выбежала из пещеры, неся блюдо, нагруженное готовой олениной. — Средней прожаренности! — объявила она, ставя мясо перед драконом.
Как и говорилось в записке, Джеке оказалась весьма приличной кухаркой. То же сказал себе Крез после того, как вгрызся в крупный ломоть. Дело уладилось. Судьба была встречена хорошо. Когда Джекс пошла обратно в пещеру, готовить следующее блюдо, я с нежностью посмотрел ей вслед, затем услышал за собой треск. Дракон, прервав свой пир, держал разломанную пополам ветку — оливковую ветвь. Он не мог не заметить облегчение, испытанное мной, когда я взял протянутые мне дрова. Он прекрасно знал, куда я их понесу, доказав, что в действительности он не так уж плох, если заглянуть под жесткую шкуру. В пещере я сказал:
— Джекстер, я нашел для тебя еще немного растопки.
Джекс очень серьезно, взяла у меня ветку и церемонно положила в костер.
— Спасибо, — только и сказала она. Почесывая точку на пояснице, которая еще продолжала зудеть, я размышлял, во что же мы вляпались.
— Мы тебе рады, в самом деле рады, — сказал я дочери, услышав тихий храп дракона средних лет, устроившегося, чтобы немного вздремнуть.

Дон Перрин 
ПЕРВАЯ ИНЖЕНЕРНАЯ БРИГАДА АРМИИ ДРАКОНОВ 

Дождь как раз заканчивался, шум струй, хлещущих по лужам, постепенно затих до легких всплесков. Из всевозможных укрытий начали появляться фигуры, проклиная сырость, разыскивая сухие дрова, чтобы разжечь костер. Кто-то искал кого-то в лагере.
— Кэн! Бригадир Кэн! Тащи сюда свою жирную чешуйчатую задницу, пока я не выследил тебя как собака! Кэн! Кэн!
Не в силах представить, что кто-то действительно ищет его, большой сутулый базак медленно вылез из-под навеса. На нем были доспехи из обработанной кожи, но обычный меч с кривым лезвием, который носили большинство драконидов, на поясе отсутствовал. На его месте висели маленький кинжал и моток веревки.
— Я — Кэн, — прорычал он. — Чего тебе надо, человек?
— Раджак, второй адъютант Повелителя Драконов Лорда Ариакаса, к твоим услугам, бригадир. Ты пойдешь со мной в палатку командования и там получишь указания по поводу будущей операции.
Кэн удивленно вытаращил глаза, но переспросить не успел — офицер развернулся и пошел вверх по размокшей тропе; трескучие огни лагерных костров тускло отражались в пластинах его панциря. Пожав плечами, Кэн на уважительном расстоянии двинулся за Раджаком.
Драконид был в два раза тяжелее и дюймов на шесть выше человека, но ему и в голову не пришло воспротивиться — повиновение было у его расы в крови. Само существование Кэна, с того самого момента, как он вылупился из яйца, было посвящено служению Повелителю Драконов, следованию его приказам.
Приказам…
Драконид облизнул губы длинным, как у ящерицы, языком в предвкушении — наконец-то после долгого времени бездействия приказы…
Занимая пост бригадира, Кэн возглавлял мостостроительный отряд драконидов — занимался обучением и следил за порядком. Прошло три месяца, и на текущий момент они научились строить все мыслимые типы мостов. Однако еще ни разу им не выпала честь показать свое искусство в бою, ни разу они не снискали похвал и уважения, которых, Кэн был уверен, они достойны. Его отряд не прошел боевого крещения.
Не то чтобы в мостах отсутствовала необходимость — Ансалонский континент был изрезан реками и ручьями, покрыт озерами. Мосты были нужны для продвижения сухопутных сил, для подвоза продовольствия и осадного оборудования, жизненно необходимы для продолжительного успеха боевых действий. Год назад в ходе стандартной оперативной процедуры прибегали к услугам драконидов-мостостроителей.
Все это, однако, изменилось, когда маг Ложи Черных Мантий Гольмитак со своим небольшим отрядом колдунов и друидов добился благосклонности Ариакаса, Верховного Повелителя Драконов. Гольмитак утверждал, что будет намного эффективнее, если друиды станут успокаивать воды и их делать твердыми, а маги — создавать сооружения магическими способами. На Ариакаса — который сам был сведущ в магии — слова Гольмитака и его вульгарные методы произвели впечатление. Дракониды-мостостроители были переведены на обеспечение безопасности тыла, выставлялись в охрану, занимались кухней и уборными.
Уборными.
Кэн фыркнул. Он был сыт по горло уборными.
Его отряд был единственным отрядом мостостроителей в армии красных драконов. Под его командованием находились самые крупные сиваки, а возглавлял их он, базак. Его подчиненные были обучены и готовы. Обучены и готовы уже много месяцев. И они были обучены и готовы не только копать эти бесконечные траншеи…
Кэн был доволен тем, что его позвали на встречу с командующими, но не мог не гадать — зачем. В этом не было смысла. Передовые силы армии красных драконов остановились перед наспех построенными защитными сооружениями, возведенными воинами-людьми и гномами через единственный участок реки, который можно было перейти вброд. Мощные силы людей угрожали правому флангу армии драконов, и ходили слухи о том, что людям помогают серебряные драконы.
Кэн предположил, что Черная Мантия Гольмитак или изобрел способ, как разрушить защитные сооружения, или придумал, как построить мост через реку. Или, может, Предводитель Крыла Бартлет с красными драконами Верховного Повелителя Драконов совершат внезапное нападение с воздуха и разгромят надоевших защитников. В конечном счете эти планы говорили только о том, что драконидам-мостостроителям придется и дальше заниматься копанием уборных, и Кэн не нуждался в том, чтобы командующий дивизией или Верховный Повелитель лично говорили ему об этом.
Второй адъютант Раджак остановился перед шатром, где располагался штаб.
— Жди здесь, бригадир, пока тебя не позовут. — Кэн что-то неразборчиво проворчал. Раджак вошел в шатер. Когда полог приподнялся, изнутри до Кэна донесся шум горячих споров. Он стоял в изумлении, не понимая, в чем дело.
Скоро Раджак появился вновь:
— Ступай, бригадир Кэн. Когда войдешь, повернись налево, пройди к карте боя, отдай честь и предстань перед лицом Верховного Повелителя. Есть вопросы? Нет? Хорошо. Иди.
Звание бригадира официально являлось офицерским. Кэн, однако, не привык, чтобы с ним обращались как с офицером — постоянная работа в уборных и на кухне мало располагает к этому. Он поправил доспехи, быстро прошелся языком по пряжкам на ремнях и вошел в шатер. Бригадир сделал все, как ему велели, и, отдав честь Верховному Повелителю Драконов, доложил:
— Бригадир Кэн по вашему приказанию, Верховный Повелитель.
Ариакас был очень высоким для человека. По холодному, бесстрастному лицу можно было понять, что он жесток, горд и честолюбив. На Кэна, видевшего своего военачальника только издалека, он произвел глубокое впечатление.
— Бригадир! — Голос Лорда Ариакаса прогрохотал по шатру, заглушив все разговоры. — Как ты оцениваешь оперативную эффективность твоего отряда мостостроителей в ночных операциях?
Кэн был ошеломлен: «Откуда, во имя Владычицы, мне знать? Отряд не был в бою больше года! Не было никакой…»
Не получив ответа на свой вопрос, Лорд Ариакас начал сердиться:
— Бригадир?
Кэн набрал в легкие побольше воздуха и ответил единственным возможным образом:
— Верховный Повелитель, мы в форме и готовы к бою. Это честь для нас — служить такому командиру, как вы…
Ариакас нетерпеливо махнул рукой:
— Да-да. Прекрасно. Довольно приятных слов и бравады. Мне нужны прямые ответы, и через ближайшие полчаса я хочу получить план. Как тебе известно, последнее время строительство мостов находилось в ведении магов и друидов. Но вчера эльфийский дозор, пользуясь сильнейшей магией, напал из засады, убил двух наших друидов и серьезно ранил волшебника Гольмитака.
Кэн попытался придать своему лицу выражение глубочайшего сочувствия, одновременно стараясь, чтобы его чешуйки не защелкали друг о друга от радости.
Ариакас продолжал:
— Нам необходимо обойти эти проклятые гномские укрепления. Армия должна перейти реку, атаковать укрепления и сломить защиту. Иначе нас раздавят, как клопов, люди напирают справа, а эту проклятую реку никак не перейти.
Верховный Повелитель подошел к большой карте, развернутой на грубом деревянном столе. На изображения вражеских и союзных войск, укрепления и территории были нанесены различные отметки. Один значок — серебряный дракон на стороне врага — сразу же привлек внимание драконида. Серебряные драконы? Неужели это правда?
Кровь у драконидов и обычно холодна, но у Кэна она сейчас похолодела еще сильнее. Ему на какое-то время стало трудно следить за словами Ариакаса. Потом одна фраза резко привлекла внимание драконида.
— Бригадир, мне нужен мост. Где вы его поставите?
Кэна оставили страх и благоговейное уважение. Его чешуйчатая шкура буквально встала дыбом в предвкушении действий. Лорд Ариакас предлагал ему пройти боевое крещение — первая возможность с тех пор, как он стал бригадиром. Кэн внимательно изучил карту. Ответ — для него — был очевиден.
— Здесь, Верховный Повелитель. Я бы построил однорядный наплавной мост. Здесь.
Кэн указал на один из самых широких и глубоких участков реки вниз по течению от вражеских укреплений.
Лорд Ариакас презрительно хмыкнул:
— Там? Бригадир, ты потрясающе туп даже для драконида… — Верховный Повелитель Драконов замолчал, потер подбородок, темный от многодневной щетины, и вдруг улыбка медленно начала проступать на его лице, становясь все шире. — Я понимаю ваш план.
Кэн опять смог дышать:
— Если мне будет позволено, я бы развил свою мысль, Верховный Повелитель. Я бы построил мост вниз по течению в широкой и глубокой части реки, во-первых, потому, что течение там спокойнее и переход будет проще, и, во-вторых, потому, что никому в здравом уме не придет в голову строить там мост, что обеспечит нашу безопасность и секретность. Когда силы нашей пехоты перейдут на ту сторону, мы расширим мост, чтобы приспособить его для осадных машин и обозов.
Ариакас кивнул:
— Как с материалами для мостов?
Чешуйки на спине драконида напряглись и со щелчком вернулись на место, каждая встала в ряд с соседней — обычная реакция на напряжение и нервозность.
— Верховный Повелитель, местные леса послужат и прикрытием, и материалом для наших сооружений. Из больших деревьев мы выдолбим понтоны, а из маленьких изготовим бревенчатый настил. Из длинных и тонких сделаем балки, скрепляющие понтоны друг с другом. Чтобы подготовить материалы для строительства наплавного моста отряду понадобится три дня.
— У вас есть время до завтрашней ночи, бригадир. Этот мост должен быть возведен до восхода солнца следующего дня.
Чешуйки Кэна защелкали громче.
— Тогда мне понадобится больше рабочих рук, Верховный Повелитель…
— Невозможно. Для помощи вам в строительстве я не могу выделить ни одного человека. Если солдат, занятых земляными работами, станет меньше, враг может догадаться о нашем… моем плане. — Ариакас отвернулся. — Предводитель Крыла Бартлет, пока не будет возведен мост, все полеты вашего крыла запрещаются, за исключением заданий по перехвату. Я хочу, чтобы всадникам серебряных драконов ни в коем случае не стало известно о строительстве моста. Понятно?
Кэн испытывал такой благоговейный трепет и был так взволнован, что не заметил присутствия других офицеров. Теперь, оглядевшись, он узнал трех дивизионных командиров, каждый из которых был со своим штабом, нескольких адъютантов Верховного Повелителя, специалистов и охранников. Высшие офицерские чины в полном составе.
Ариакас продолжал отдавать приказы, а Кэн стоял молча и неподвижно, как бронзовый чешуйчатый столб.
— Бригадир, вы свободны. Немедленно приступайте к работе. О! И, бригадир, с настоящего момента вы будете присутствовать на моих плановых собраниях.
— Слава нашей Темной Владычице, Верховный Повелитель! — сказал Кэн, отдавая честь.
— Слава Владычице, — рассеянно произнес Ариакас, махнув рукой.
Кэн почти летел по размокшей тропе к казарменным палаткам своего отряда и приостановился только перед пологом, наслаждаясь мгновением. Одно слово начнет его первую настоящую боевую деятельность — ради этого он вылупился из яйца.
Спокойно войдя в палатку, Кэн вежливо кивнул часовому, положил руки на кожаный пояс, вобрал в легкие побольше воздуха и заорал:
— Вста-ать!
Впервые за всю свою жизнь он находился в своей стихии. Это было право его рода!
— Вон из кроватей, вы, ленивые мерзавцы? Двигайтесь! Встать, сонные ублюдки! За три минуты построиться на дороге, взять с собой коловороты и шлемы! Полный набор строительных инструментов. Мы отправляемся работать! Двигайтесь!
Последний приказ вызвал сенсацию среди драконидов. Полное снаряжение требовалось только для строительства мостов — настоящих мостов. На этот раз речь шла определенно не о практических упражнениях.
Отряд выстроился колоннами, в запасе оставалось еще двадцать секунд. Они идут на войну. Их опять задействовали в сражениях…
Кэн оглядел свою бригаду:
— Хорошо. Слушайте. Командиры отрядов докладывают мне через двадцать минут. Остальным распаковать все инструменты и планы по строительству мостов. Командир разведчиков, ко мне на доклад. Остальные свободны!
Комос, командующий разведывательного отряда, тяжело выступил вперед.
Кэн отвел его в сторону:
— Командир, я хочу, чтобы вы с вашим отрядом нашли и проверили участок вниз по течению, там, где река становится широкой и спокойной. Да, вы знаете место. Отряд прибудет через три часа. Я хочу, чтобы были помечены деревья для настила, понтонов и балок, чтобы было отмечено место для бивака, чтобы горел огонь без дыма, хорошо скрытый, и чтобы на нем к моему приходу жарился по крайней мере один большой грызун. Ясно? Хорошо. Идите.
Бешеная активность сменила сонную тишину. Каждый член мостостроительного отряда понимал значение своих действий. Каждый старался изо всех сил показать себя с лучшей стороны перед бригадиром.
Отряд мостостроителей был организован в группы из двадцати сиваков и одного базака. Сиваки обеспечивали мускульную силу, необходимую для операций по сооружению мостов, базак действовал как командир отряда, а старший сивак — как его помощник. Их главной задачей было сооружение частей, а затем сборка из них целого моста.
Группа поддержки, состоявшая примерно из того же соотношения драконидов, изготовляла инструменты и в основном занималась копанием подходов к мосту. Разведывательная группа отвечала за выбор конкретного участка для строительства, отмечала деревья, необходимые для моста, и обеспечивала оборону участка во время строительства. В нее входило несколько баазов, поскольку не было нужды нагружать драконидов, чьи качества в деле пригодятся больше, на несение караула или выполнение обязанностей по кухне. Как говорится в поговорке, если надо заняться приземленной работой, пусть ею займется бааз.
У разведгруппы была еще одна не очень завидная обязанность — удерживать дальний берег реки во время сборки моста. К этому обычно относились, согласно учебным свиткам, как к самоубийственной задаче.
Кэн созвал собственное собрание под казарменным навесом, где раздал приказы своим командирам отрядов. Никогда в отряде не бывало такого сильного возбуждения или воодушевления. Кэну не требовалось подчеркивать важность этой операции. Если у них все получится, они покроют себя славой, а Повелитель Ариакас может решить распрощаться с подлым колдуном в черной мантии и обнимающимися с деревьями друидами.
После того как приказы были отданы, а командиры отрядов вернулись к своим обязанностям, Кэн отозвал в сторону помощника, огромного сивака.
— Слит, вот оно. Мы построим один несчастный мост и спасем всю армию. Теперь я хочу, чтобы ты, как помощник бригадира, следил за дисциплиной. Смотри, чтобы эти жабы вели себя хорошо. Вот как мы это сделаем. Я хочу, чтобы войска смотрели на нас и думали: «Этот Слит, он жалкий ублюдок драконьего племени, но бригадир Кэн — парень что надо». Понял, что я имею в виду? Если должны похвалить или ободрить — это моя работа, если должен засвистеть хлыст — или слететь несколько голов — твоя. Как тебе это?
Слит был помощником бригадира всего лишь месяц, но это был хороший месяц. Слит показал себя намного сообразительнее большинства сиваков и был беспощаден, когда шла речь о применении закона. Вряд ли он когда-нибудь смог бы сам стать командиром, но как заместитель был определенно хорош.
Туго натянутые хрящеватые губы Слита обнажили ряды острых как бритва зубов.
— С нетерпением жду этого, бригадир. Только прошу… — косые глаза сивака сузились, оценивая воздействие следующих слов на командира, — назначить меня командовать участком удерживания дальнего берега.
Кэну просьба доставила удовольствие. Слит стремился проявить себя. Он просил о самом опасном назначении — охранять ту сторону реки, которая находилась в руках врага.
Кэн хлопнул сивака по костлявому плечу:
— Мне нет необходимости напоминать тебе, что ты можешь никогда не прийти по мосту назад.
Зубастая улыбка Слита стала еще шире.
Кэн кивнул:
— Тебе оказана эта честь.
Когда солнце поднялось над зелеными холмами, окружавшими долину, отряд мостостроителей в полном составе прибыл к месту назначения. Они двигались со всей должной осторожностью и уловками под прикрытием кустарника. Эта местность находилась за пределами обороняемого армией драконов участка, в том смысле, что это была уже территория врага. Но Кэна больше в этот момент, чем эльфы или серебряные драконы, беспокоило солнце. В лесу под деревьями было еще темно, но бригадир уже понимал, что день будет жарким.
У драконидов, как и у драконов, из чьих яиц они вылупились, холодная кровь, и температура их тела равна температуре окружающей среды. Эта весна была необычно жаркой, а под деревьями было ну просто очень жарко. Некоторые дракониды не смогли приспособиться полностью. Всегда можно отличить драконида, который устал или перегрелся — он ухмыляется, сам не подозревая об этом. Когда чешуйки на его спине топорщатся, чтобы пропускать воздух, кожа на лице натягивается, а рот открывается, чтобы улучшить охлаждение.
Кэн боялся, что его силы не справятся с тяжелым трудом в жару, а приказ не терпел промедлений. Однако ему пришло в голову, что каждый драконид в этом подразделении столь же воодушевлен грядущей битвой, как и он сам, и беспокоиться незачем.
В первой половине дня стук топоров и киянок звучал для Кэна как сладкая музыка. Он чуть было не стал напевать сам, но вовремя спохватился. Если бы рядом оказался Повелитель Ариакас и застал своего бригадира поющим… чешуйки Кэна щелкнули при одной мысли об этом.
Кликнув Слита, бригадир решил осмотреть место работ.
Первый отряд находился глубоко в лесу, срубая высокие прямые сосны. Предназначенные для рубки деревья были отмечены двойной яркой чертой, сделанной членами разведывательной группы, когда они только прибыли. Деревья свалили, а затем обтесали, так чтобы оставался один длинный ствол. Они предназначались для ограждений моста и соединения понтонов.
Кэн следил за тем, как его солдаты работают, когда…
Бум! 
Бригадир вкатился в укрытие. Дерево справа от него фактически взорвалось от удара… только чего?
Все работы на участке немедленно прекратились. Дракониды в кожаных доспехах были почти невидимы в густом кустарнике. Никто не издал ни звука.
Кэн перекатился на бок, чтобы взглянуть на дерево. Оно раскололось в мертвой точке в шести футах от земли. Кэн сначала посмотрел вверх, затем вниз, разглядывая основание ствола. Там он и нашел ответ. Обломок расколовшейся стрелы с серебряным листовым оперением лежал около дерева. Стрела была эльфийской, и означало это…
— Слит, посмотри! — прошипел Кэн. — Здесь в округе сшивается проклятая эльфийская задница. Видишь его?
Слит медленно, как змея, двинулся в том направлении, откуда выстрелили. Он не издал ни звука и никак не отреагировал, но Кэн получил все необходимые ответы.
Перекатившись влево, Кэн поднялся на корточки и вприпрыжку помчался через лес.
— Ни за что, клянусь Бездной, не позволю какому-то остроухому помешать моей первой боевой операции, — бормотал он.
Обходя большое лиственное дерево, бригадир заметил движение и вытащил кинжал, но тут же, ругаясь сквозь зубы, сунул его обратно в ножны — при встрече с хорошо вооруженным эльфийским воином такая игрушка бесполезна.
Он испытал сильное облегчение, когда понял, шевелится Слит. Помощник бригадира, заметив Кэна, указал на куст на холме. Проклятый эльф, должно быть, прятался там. Слит молча попросил Кэна выманить эльфа наружу так, чтобы сивак мог напасть на врага сзади.
Кэн кивнул. Он умел применять магию и как раз запоминал новые заклинания, когда его вызвали на совет у Повелителя Драконов, поэтому бригадир успел овладеть только одним, зато серьезным. Теперь настало время применить это заклинание.
Кэн выпрямился во весь рост, проломившись сквозь низкий кустарник. Эльф легко его заметил. Еще одно «бум!» — и драконид растянулся на земле. Стрела вонзилась в толстый ствол ближайшего дерева.
Выглянув из-за небольшого камня, бригадир увидел эльфа. На нем были надеты зеленые куртка и штаны, выпущенные поверх кожаных сапог; тело закрывала кольчуга, на боку висел короткий меч, а в руке был богато украшенный большой эльфийский лук. Эльф одним плавным движением наложил на тетиву стрелу и прицелился.
Кэн произнес свое заклинание. Лес осветился, словно рядом развели большой костер из тех, какие обычно жгли на празднествах, посвященных Богу смерти Чемошу. Эльф на мгновение смутился, но, быстро восстановив самообладание, приготовился отослать драконида к его Королеве.
В этот момент за его спиной возник Слит и, не раздумывая, нанес удар.
Изумление исказило черты эльфа. Он медленно ослабил натянутую тетиву и со стоном осел на землю.
Кэн принялся поздравлять Слита, но того больше не было. Рядом с мертвым эльфом стоял другой эльф, до мельчайших деталей похожий на первого, но с окровавленным драконидским кинжалом в руке.
— Всегда хотел сделать это! — воскликнул Слит-эльф.
Они так давно не участвовали в боях, что Кэн успел позабыть о способности сиваков принимать вид только что убитого ими существа.
Всех драконидов Королева наделила особым даром — даже после смерти они могли серьезно навредить врагу.
Кэн особенно гордился тем, что, когда придет время вернуться к Владычице, его кости, как и у любого базака, взорвутся, раня убийцу даже после смерти. Труп сивака принимал внешний вид убившего его, а сивак-победитель мог видоизмениться и выглядел как его жертва, что помогало лишать врагов присутствия духа — мало кто останется равнодушным, встретив друга, которого считал мертвым. Даже занимающие низкое положение баазы превращались в камень, заключая оружие врага в своих телах, чем серьезно мешали ему продолжать бой.
Кэн испустил недостойный вздох облегчения, подошел к помощнику и хлопнул его по плечу:
— Хорошая работа, Слит. Я было подумал, что вот-вот отправлюсь прямиком в Бездну. Проклятие! Ты чуть не напугал меня, приняв вид этого распроклятого эльфа!
Слит ухмыльнулся, польщенный похвалой:
— Командир, тут может оказаться больше одного эльфа. Отправлюсь-ка я на поиски. Разве я не выгляжу точь-в-точь как эти олухи?
Кэн расхохотался булькающим смехом:
— Да-да, иди и выследи их. Когда закончишь развлекаться, я встречусь с тобой в твоем нормальном обличье в лагере. Если не вернешься к заходу солнца, я пошлю заняться дальней стороной Комоса с разведгруппой.
Слит вытер окровавленный кинжал об одежду мертвого эльфа и крадучись, со всеми предосторожностями пошел в глубь леса, а Кэн поспешил назад к инженерному отряду.
Они вновь взялись за работу, но бригадир заметил, что его дракониды беспокоятся и непрестанно останавливаются, чтобы осмотреться по сторонам. Такими темпами на строительство проклятого моста у них уйдет шесть месяцев!
Придав лицу суровое выражение, Кэн целенаправленно зашагал к командиру отряда:
— Где, Бездна тебя побери, часовые, Глот?
Глот, ответственный за это офицер, нервно подпрыгнул. Взгляд его глаз метался туда-сюда по массивной фигуре бригадира — ростом Глот был примерно по плечо Кэну. Тихое щелканье выстраивающихся в ряд чешуек — только это и требовалось услышать базаку.
— Не говори мне, что испугался одного остроухого! Ты, сопливое отродье. Подтяни свое дряблое ленивое тело. Я видел детенышей, которые были храбрее тебя! Ради любви к Королеве тебе стоит запастись хладнокровием в своих жилах или я отправлю тебя в главный лагерь сторожить пленных кендеров! Ну, и к какому демону делись твои проклятые часовые?
Взгляд Глота дико сновал из стороны в сторону.
— Командир… Ты сказал, что у меня четырнадцать часов на то, чтобы сделать трехдневную работу! Я никак не могу выделять строителей для несения караула!
Отругав офицера, Кэн понял, что должен восстановить того в собственных глазах. Он отозвал подчиненного в сторону и, положив руку на его дрожащее плечо, произнес более мягко:
— Слушай, Глот, я понимаю, что здесь не просто — сложнее, чем когда-либо было, но это наша битва, наш мост. Ты должен творить чудеса, и отряд ждет от тебя этих чудес. Отдай им свое сердце и свой боевой дух, и чудеса свершатся. Я знаю, в тебе есть на это силы. Помнишь наш кулачный бой?
Глот задышал полной грудью, возможно, впервые с тех пор, как стрела ударила в дерево. Во время памятного кулачного боя он обрушился на Кэна с такой яростью, что тот был уверен — что когда-нибудь Глот окажется первым в очереди на пост бригадира. У драконида были способности к этому, и он вновь начал их проявлять.
— Да, командир, — произнес Глот, выпрямляясь. — Больше этого не повторится. И, командир, вечером мы будем готовы к сборке моста. Мы также будем готовы встретить любого эльфа, который осмелится вновь показать свою уродливую физиономию в этих лесах. — Офицер не отличался особым умом, но напористости его хватило бы на двух драконидов.
Отдав честь. Глот отправился к своему отряду. Кэну в этом столкновении пришлось играть роль и хорошего, и плохого, но это того стоило. Теперь он собирался проверить, как там остальные отряды. Глот напомнил ему о проклятом конечном сроке, и Кэн тоже забеспокоился.
В лесу Слит двигался с небрежным изяществом. Он намеренно держался на открытых местах, чтобы его было легко заметить, а он сам мог бы обнаружить своих «соплеменников». На повороте тропы сильная рука схватила его за плечо, втащила в лес и бросила на землю.
Сивак посмотрел вверх. Над ним стояли два эльфа, одетые точно так же, как и он сам.
— Эй, поосторожней, приятели. Я чувствительный эльф. Вы так можете поставить мне синяк, знаете ли. Давайте-ка полюбезней, — сказал Слит на общем, стараясь говорить и выглядеть как эльф. Он протянул руку: — Ну же, помогите встать. Кажется, вы мне вывихнули лодыжку.
Но эльфы продолжали стоять и смотреть.
— Глтбе беее тгдедд блаа? — спросил один из них на своем торопливом птичьем языке.
«Глупые самодовольные болтуны. Почему бы им не разговаривать на понятном языке, как все остальные в этом мире?» — Слит не имел ни малейшего представления, о чем говорит остроухий.
— О да-да, конечно, — ответил он, опять на общем. Эльф подозрительно оглядел «соплеменника» с ног до головы и, наконец, помог ему подняться.
Заняв вертикальное положение, Слит вонзил кинжал в живот врага, сдвинув клинок вверх ему под ребра. Хлынула кровь, и второй эльф в ужасе вытаращил глаза.
Почти сразу же Слит принял облик умирающего и повернулся ко второму, пока еще живому.
Бросив лук, эльф потянулся к короткому мечу. Слит заехал кулаком в его физиономию, одновременно возвращая себе облик драконида. Над изумлением, проступившим на лице эльфа, можно было посмеяться, что Слит и сделал, ударив того по голове, да так, что хрустнули шейные позвонки, и швырнув безжизненное тело на траву.
После этого он опять видоизменился, на этот раз превратившись во второго эльфа, который оказался женщиной. У Слита поднялось настроение. Дела шли весьма хорошо. Если так будет продолжаться и дальше, то к заходу солнца все эльфы в этом лесу будут мертвы.
Внезапно его осенило: сивак решил в таком виде переплыть реку и очистить дальний берег от врага!
«Блестяще! — подумал он. — Самое подходящее место, чтобы вновь возглавить оборону… когда я закончу. Великолепно!»
Заход солнца в тот вечер был самым зловещим и прекрасным зрелищем из когда-либо виденных Кэном — небо на горизонте приобрело удивительный кровавый цвет. Все дракониды оставили свой непосильный труд и наслаждались видом — закат предвещал грядущую битву.
Но как раз тогда, когда бригадир почувствовал себя по-настоящему хорошо, он увидел, как что-то летит над горизонтом. Оно было слишком далеко, чтобы разглядеть четче, но по ужасному волнению крови — волнению, от которого поколебалась его сила воли и сжались внутренности, — драконид понял, что это было. Серебряный дракон!
Дракониды появились из яиц серебряных, золотых и других драконов, которые служили скучному Богу добра и справедливости Паладайну. Черная магия и темные молитвы изменили яйца драконов, после чего из них вышли не слабые детеныши, а сильные, могучие бойцы, такие как Кэн.
Драконид ненавидел и боялся серебряных драконов и знал, что это чувство взаимно.
Он прервал испуганное молчание, проревев приказ:
— Командиры отрядов, ко мне на доклад через пятнадцать минут!
Работа продолжалась. Река в этом месте была шире ста футов. Могли возникнуть сложности с тем, как переправить на другой берег разведгруппу. Баазам перелететь такое расстояние было не под силу, а переплыть ее мешало быстрое бурное течение — Кэну не хотелось, чтобы половину его подчиненных снесло вниз по реке далеко от мест дислокации армии.
Командиры отрядов прибывали в командирскую палатку один за другим, раньше, чем истек пятнадцатиминутный срок. Они делали отметки на своих картах, сличая их с главной картой, которую Кэн прибил к толстому стволу, внося необходимые изменения. Это было обычной практикой в армии драконов — являться для получения приказов заранее, делать отметки на своей карте, хватать кружку еще дымящейся жидкой каши и ждать, пока объявят начало собрания.
Командиры отрядов беседовали между собой, обсуждая успехи и разрабатывая детали. Кэн прочистил горло. Все поднялись на ноги, когда бригадир занял свое место перед палаткой. Обычно собравшихся к вниманию призывал Слит-помощник, но он еще не вернулся.
— Вольно. Буду краток. Я посетил все отряды и доволен достигнутыми успехами. Я хочу, чтобы все части моста были собраны здесь, на этом открытом месте, к двум часам после полуночи. Разведгруппа пересечет реку в полночь. Комос, как ты думаешь, каким способом лучше это сделать?
Комос на мгновение задумался, потом заговорил:
— Командир, предлагаю выстрелить через реку из баллисты, прицепив к камню тонкую веревку. Если она закрепится на том берегу, мы поплывем, держась за нее. Если нет — поплывем с надеждой на удачу.
— Хорошо. Мне это нравится. Выпустите заряд за двадцать минут до начала вылазки. После этого позовите меня. А сейчас я собираюсь отдыхать и запоминать заклинания. Имейте это в виду. И да падет гнев Владычицы на того, кто опоздает.
Палатка опустела, Кэн остался один. При свете единственного факела он вытащил из поясной сумки потертый кожаный ремень и принялся ритмично заворачивать и разворачивать его в руке. Он погрузился в транс, бормоча древние слова, обращаясь к Владычице Тьмы с просьбой благословить его и даровать заклинания.
Выражение «запоминание заклинаний» совсем не отражало действительности и вовсе не означало человеческой привычки читать и запоминать заклинания из книг. На самом деле дракониды овладевали магией, скорее, как древние жрецы, получавшие силу от своих Богов. Для внешнего наблюдателя магия, используемая базаком, представлялась врожденной способностью. Кэн же знал, что его заклинания — дар самой Королевы.
Кто-то поскребся в парусину палатки. От этого звука бригадир вздрогнул и пришел в себя:
— В чем дело?
Снаружи пришел ответ охранника:
— Командир, скоро наступит полночь. Ты приказывал разбудить.
— Полночь? Уже?
Кэн, очевидно, устал намного больше, чем думал. Однако теперь у него был полный набор заклинаний — Королева ощутила его нужду и даровала своему верному слуге то, о чем он просил.
Выходя из палатки, бригадир обратился к часовому:
— Есть вести от помощника бригадира Слита?
— Никаких, командир. С утра его никто не видел.
Кэн вышел на открытое место. Темнота не причиняла ему особых неудобств — все дракониды с их особым теплочувствительным зрением хорошо видели в темноте. Три офицера предстали перед бригадиром, как только он появился в поле зрения. Двое из них были драконидами из отряда строителей мостов, третий — человеком.
— Добрый вечер, второй адъютант Раджак. Надеюсь, Верховный Повелитель в добром здравии?
— Да, бригадир Кэн. Повелитель Ариакас просит представить доклад об успехах.
— По мосту можно будет начать переправу перед самым рассветом согласно его приказаниям. Еще был убит эльфийский разведчик. Я послал моего заместителя расправиться с остальными членами группы. Поэтому предполагаю, что врагу о нас ничего не известно. Разведывательная группа будет переправлена на тот берег через несколько минут. Сборка моста начнется через два часа. Во время сборки я бы попросил Верховного Повелителя передислоцировать некоторую часть его ударной пехоты в эту область. После того как мы начнем, я не смогу использовать строителей для несения караула. Из-за шума здесь, несомненно, будет жарко.
Раджак кивнул:
— Я доложу об этом Верховному Повелителю Драконов. Вы заметите, что войска собираются на дороге, где-то через час. Когда мост будет собран, я поведу наши силы на ту сторону.
Второй адъютант отбыл. Кэн повернулся к двум другим офицерам, Глоту и Комосу:
— Комос, баллиста заряжена?
— Да, командир, но в темноте точно прицелиться невозможно. Даже дракониды не могут видеть через широкую реку.
— Сделайте все, что в ваших силах.
Кэн сделал своим офицерам знак следовать за ним и отправился к баллисте. Медленно и методично бригадир произнес заклинание для беззвучного полета и положил руки на спусковой механизм. Закончив, он подобрал камень, обвязанный веревкой, и повторил процесс, затем вручил снаряд Глоту:
— Стреляйте быстрее. Заклинание беззвучности действует недолго.
Камень перелетел через реку и приземлился на другом берегу, где-то в кустарнике. Все происходило в неестественной мертвой тишине; единственным звуком был скрип дерева баллисты, и то едва слышный. Заклинание Кэна сработало.
Бригадир вглядывался в темноту, и ему показалось, что на дальнем берегу кто-то движется. К его удивлению, веревку протянуло еще на десять футов, перед тем как она остановилась.
«Слит! Должно быть, это Слит!» — Кэн уповал на Владычицу, что это именно его помощник.
Командир разведгруппы Комос потянул за свой конец веревки, убеждаясь в том, что другой конец надежно закреплен, и приказал своему отряду переправляться. Через десять минут после того, как последний из его подчиненных ступил в воду, командир сам начал переправу.
Принцип переправы был прост: дракониды цеплялись за веревку и, перебирая по ней лапами, подтягивались. Прибыв на другой берег, Комос выбрался из воды и вдруг замер на месте, осторожно потянувшись за кинжалом. Прямо перед ним стоял эльфийский офицер в панцире из золотых пластин. Люди Комоса окружили эльфа. Один из сиваков поднес к его горлу нож.
— Во имя Владычицы, кто это у нас тут? — рассмеялся командир. — Надменный пленник попался в драконидскую паутину, а?
Эльф выругался — на языке драконидов и заорал:
— Комос, ты болван! Заткнись и займись своим стадом гусаков!
Сивак, державший кинжал у горла эльфа, с отвращением отбросил оружие:
— Если это не помощник бригадира Слит, то я — эльфийская принцесса! Сколько волнений — и из-за чего!
Комос внимательно вгляделся, прищурившись:
— Слит, это ты?
— Конечно я, лягушачьи твои мозги! Как ты думаешь, кто закрепил твою веревку с этой стороны?! Духи Бездны? Или, может, сама Владычица?! Теперь слушайте меня. Я сохраню облик эльфа еще на час или два. Разведаю, что и как в округе. Если что-то пойдет не так, услышите мой боевой клич. Если вам встретится эльф в шлеме или в шляпе, убейте его. Чтобы вы меня узнавали, я сниму свой шлем и буду им размахивать.
С этими словами Слит развернулся и исчез среди деревьев. Остальные дракониды расположились полукругом и приступили к работе. Используя тяжелые молотки, они начали вбивать в землю большие деревянные клинья, чтобы закрепить мост.
Если предположить, что кто-то находился в пределах слышимости на этом берегу, шум точно должен был привлечь внимание, поэтому Комос приготовился к сложностям.
Как только последний клин был вбит, он услышал шумный всплеск с противоположного берега — со стороны Кэна.
Пора было приступать к сборке моста, причем очень быстрой.
— В Бездну! Хватит прятаться! — закричал Комос, ухмыляясь себе под нос. — Пусть враг только попробует остановить нас!
Громкие приказы офицеров и грохот молотов по железным клиньям, которые вбивали в деревянные понтоны, превратили ночь в дикую какофонию. Каждые двадцать минут или около того раздавался следующий плеск, и еще один понтон ложился в волны; стук и крики возобновлялись.
Несмотря на спорую работу, напряжение Комоса нарастало. Слит не возвращался, а часовые были спокойны — слишком спокойны. Командир был уже готов сам отправиться на разведку, когда услышал шорох среди деревьев.
Из теней выступил размахивающий шлемом эльф. Выйдя на открытое пространство на берегу, он превратился в сивака — Слита.
Помощник бригадира был недоволен. Он направился к Комосу, схватил его за ворот кожаных доспехов и встряхнул так, как собака встряхивает пойманную крысу.
— Тупица! Никогда — никогда!  — не отправляй бааза в караул! Ты глупец, Комос! Даже у яичницы-болтуньи больше мозгов! Скажи мне, что случается, если бааза придушить? Он просто стоит на месте как камень! Как камень, отродье ящерицы! Все твои часовые были убиты и превратились в камень! А ты ничего не услышал!
— Но, командир… — попытался объяснить Комос.
Слит бросил на него испепеляющий взгляд, обрывая на полуслове:
— По крайней мере, если убьют базака, пока тот стоит на часах, он взорвется и мы получим хоть какое-то предупреждение! Радуйся, что я оказался поблизости. Убивавший их отряд эльфов теперь удобряет ромашки не дальше чем в пятидесяти футах отсюда. Я принимаю на себя командование. Ты действуешь как мой адъютант. Понятно?
— Да, к-командир! — с запинкой произнес несчастный Комос, стуча зубами.
Слит огляделся вокруг и заметил, что вся разведгруппа столпилась вокруг и ничего не делает, глядя на двух офицеров.
— На что, Бездна побери, вы тут смотрите? — заорал на них помощник бригадира. — Никто не велел вам прекращать работу! Создавайте оборонительные границы! Шевелитесь!
Разведгруппа начала копать в сторону границы леса. Внезапно один драконид со стоном осел на землю, и сразу же упал второй, стискивая пронзившую его грудь стрелу. Со стороны леса со свистом летели еще и еще стрелы, жужжа, как злобные осы.
— За дело, опарыши! — проорал Слит. — Враг впереди!
Кэн стоял на другом берегу реки, на пне у границы воды, и наблюдал за работой. Все понтоны были построены, а поперечные балки прибиты на места. Когда секция была готова, ее спускали на воду, подвигая весь наплавной мост ближе к противоположному берегу. Чтобы мост не снесло вниз по течению, его конец крепился к веревке, которой выстрелила через реку разведгруппа.
Сиваки, с трудом удерживая равновесие на балках, прибивали на места настил, так чтобы получились мостки. Несколько драконидов с короткими луками в лапах несли караул, внимательно следя за происходящим в воздухе и на земле.
Кэн был сейчас обеспокоен больше, чем когда-либо. Строительство моста приближалось к завершению, и им пока еще ничто не помешало.
«Не может быть, чтобы все прошло так гладко», — думал он.
Опасения бригадира оказались не напрасными. Он услышал, как на противоположном берегу чей-то раскатистый голос, похожий на голос Слита, проревел:
— Враг впереди!
— Проклятие! — выругался Кэн, вглядываясь в темноту и изо всех сил пытаясь хоть что-нибудь разглядеть на таком расстоянии.
Сразу за кличем послышались звон мечей и крики, а затем из темноты сверху выплыла огромная черная — чернее ночи — тень. Она летела над рекой, и это означало только одно.
Кэн покинул свой наблюдательный пункт и ринулся к подошедшему человеку:
— Второй адъютант, это один из наших драконов? Правильно я понимаю?
Раджак покачал головой:
— Нет, не из наших, бригадир. Всем нашим драконам приказано не подниматься с земли, если только не потребуется перехватывать вражеских разведчиков… — Мужчина замолк.
— Благословенная Мать Такхизис! — ошеломленно произнес Кэн.
Раджак развернулся и помчался в тыл, к шатру Повелителя Ариакаса.
Бригадир прыгнул на частично достроенный мост и добежал до середины. Щедро раздавая пинки, он заставлял строителей торопиться.
— Быстрее! Шевелитесь! Враг у нас на… Благословенная Бездна! Он приближается!
Из тьмы внезапно материализовался огромный серебряный дракон.
«Вот как он замаскировался! Заклинание темноты!» — понял Кэн.
Теперь дракон сиял, словно начищенная статуэтка. Он обрушился вниз, оцарапав когтями задних лап мост. Ущерб оказался незначительным, но в передних лапах дракон унес двух базаков. Бригадир узнал голос Комоса, изо рта которого посыпались проклятия, когда когти впились в его чешуйчатое тело.
Кэн выругался. Дракон захватил пленников живьем. Пытками драконида заговорить не заставишь, но стоило влить в глотку Комоса несколько глотков эльфийского вина…
В этот момент драконида ослепила вспышка, затем он оглох от взрыва, за которым сразу же последовал второй. Только через мгновение Кэн осознал, что произошло. Два базака разлетелись на части в воздухе! Силой взрыва разорвало весь низ живота серебряного дракона. Он закричал, перевернулся на спину и рухнул в воду.
— Неплохой выстрел, а, бригадир?
Рядом стоял помощник Слит с эльфийским луком в руках и, ухмыляясь, смотрел на Кэна.
Бригадир глядел на него, не в силах вымолвить ни слова от изумления.
Слит пожал плечами:
— Мы же не могли позволить, чтобы эта ящерица Комос и второй офицер болтали про наш мост. Ведь не могли, командир? Так что я их пристрелил. Это эльфийские стрелы, и думаю, ими попросту нельзя промахнуться. Я вовремя вспомнил, что, вы, базаки, после смерти взрываетесь — прости, командир, ничего личного. Просто я предположил, что, если эти двое взорвутся, они прихватят с собой и дракона.
Кэн, наконец, обрел дар речи:
— Слит! Откуда, во имя Королевы, ты взялся и как сюда попал?
— Мост достиг противоположного берега. Пока мы разговариваем, разведгруппа обеспечивает безопасность на той стороне. Там на нас напали эльфы. Доложить вам об этом я и послал Комоса.
Кэн и не думал, что они успели так много сделать. Он смог разглядеть на противоположном берегу свои войска, а еще увидел блеск металла и услышал выматывающие душу песни, которые пели проклятые эльфы, отправляясь в битву. Тогда бригадир посмотрел на ближний берег, где отряд строителей заканчивал обшивку досками.
«Молодчина, Глот! — одобрил Кэн. — Не позволил своим людям остановить работу даже во время нападения дракона».
Внезапно сердце бригадира наполнилось праведным гневом.
Вбежав на мост, он собрал своих подчиненных.
— Пусть Первый отряд продолжает работу! — крикнул он Глоту. — Остальные — за мной! Мы не позволим никому из проклятых Королевой остроухих, поющих песни, хромоногих эльфов взять наш мост! Разве мы можем позволить?!
В один голос дракониды раскатисто произнесли:
— Нет, командир!
Строители, работающие на сборке, не носили оружия — мечи только мешали бы им, — поэтому теперь они похватали все, чем только можно было убивать: молотки, кувалды, топоры, клинья. С примитивным оружием в руках дракониды толпой ринулись по мосту — по их мосту. Эльфийские стрелы сразили многих, но мостостроители неслись вперед.
«О все Боги Тьмы, наш мост выстоит», — думал в этот момент каждый.
Мощь бешеной атаки драконидов сокрушила ряды эльфов. Вскоре дальний берег был залит эльфийской и драконидской кровью.
Отрубив голову вражескому воину, бригадир услышал, что противники трубят отступление. Оставшиеся в живых эльфы — а их было немного — бросились под прикрытие леса. Кэну пришлось останавливать свой обезумевший от запаха крови отряд, чтобы он не бросился в погоню за врагом.
Их делом был мост, а с эльфами мог расправиться и Раджак со своими солдатами.
Уставший, но безмерно счастливый Кэн двинулся назад по мосту в сопровождении Слита, который слизывал эльфийскую кровь со своего кинжала.
— Знаете, что один из этих простофиль говорил другому прямо перед тем, как я перерезал им горло? «Что стряслось с этими дьявольскими отродьями? Обычно с ними легко справиться».
— Очевидно, они никогда раньше не сражались с инженерами, — сказал Кэн, ухмыляясь. Дойдя до противоположной стороны, он окинул взглядом мост и удовлетворенно потер лапы. — Прекрасно, можно переправляться.
— Кстати, о переправе, а где же армия, командир? Разве они не должны уже быть здесь?
— Ты прав, — пробормотал Кэн. — Надеюсь, ничего плохого не случилось… А, вот идет Раджак! Он возглавляет переправу.
— Н-да? Что-то он не спешит, а, командир? — заметил Слит.
Сквозь темноту дракониды различили тепло человека, идущего неспешным шагом вдоль берега реки.
— Разве он не слышал, что на нас напали? — сердито произнес Кэн. — Что это он тут прохлаждается?
Кэн поспешил навстречу Раджаку. Несмотря на то, что большая часть разведгруппы поплатилась за мост своими жизнями — или, может быть, именно поэтому, — бригадир был очень горд собой.
— Второй адъютант Раджак! — быстро отдал честь Кэн. — Можете доложить Верховному Повелителю Ариакасу, что, как бригадир, я объявляю с настоящего момента этот мост открытым. Ваша армия может переправляться на тот берег прямо сейчас.
Раджак едва взглянул на мост.
— Хорошая работа, бригадир, — рассеянно сказал он и вновь обратился к Кэну: — Но нам он не понадобится.
Рот Кэна широко открылся, длинный, как у ящерицы, язык развернулся, вывалившись чуть ли не до пояса. Поняв, что выглядит недостойно, бригадир поспешно втянул его и прикрыл челюсти.
— Простите, господин адъютант, что я спрашиваю… но вы сказали, что армия не будет переправляться на тот берег?
Раджак раздраженно прихлопнул усевшегося на щеку комара и, поморщившись, подтвердил:
— Именно так, бригадир. Нам не понадобится этот мост.
— М-м… простите еще раз, господин адъютант, но могу я спросить почему?
— Мы не будем переправляться через реку. В любом случае, не здесь. Золотой Генерал — будь она проклята! — со своими рыцарями в серебряных доспехах сейчас находится в ста милях к северу отсюда. Никто не ожидал, что они так близко. Это, — Раджак махнул в сторону противоположного берега, — был всего лишь ложный маневр. Разведка на него попалась. Разведка! — Второй адъютант фыркнул. — Одно название, а не разведка. Проклятые шпионы не найдут даже Паладайна, причем если он упадет с неба прямо им на голову!
— Я… я полагаю, что Повелителю Ариакасу не захочется взглянуть на построенный нами мост? — тоскливо поинтересовался Кэн.
— Повелитель Ариакас видел мосты и раньше, если ты не знаешь, — саркастично заметил Раджак. Затем он вздохнул. — Кроме того, вряд ли тебе захочется оказаться сейчас рядом с ним, бригадир Кэн. Мой повелитель, надо заметить, не в самом хорошем настроении, — Человек потер щеку, и драконид заметил, что слева на лице Раджака проступает большой, распухший синяк. Видимо, действительно не стоило находиться рядом с Ариакасом, когда он получает плохие известия. — Что ж, бригадир, мне пора обратно в лагерь. Время не терпит, — закончил он и тут же добавил, как бы вспомнив: — Скоро вы получите новые приказы.
— Там, куда мы направляемся, потребуется много уборных, не правда ли, командир? — проворчал Кэн.
Раджак, оценив шутку, рассмеялся, похлопал драконида по чешуйчатому плечу и ушел. Бригадир продолжал стоять, печально глядя ему вслед. Слит, наблюдавший за происходящим с расстояния, откуда ничего не было слышно, несмело подошел ближе:
— Что он сказал? Где, Бездна побери, все?
— Они не придут, — тихо произнес Кэн. — Они не будут переходить реку.
— Не будут переходить? — удивился Слит. — После всего… Ну… Чтоб я навсегда превратился в эльфа! — И сивак с отвращением бросил кинжал в грязь.
Кэн не ответил. Он смотрел на мост — на его мост. Мягко качаясь на поверхности текущей реки, мост перекинулся через темную воду, как лента тончайшего шелка, опоясывающая талию его Владычицы.
Наконец бригадир принял решение.
— Клянусь богами, кое-кто все-таки перейдет наш мост! — объявил он.
Слит уставился на командира, как будто только что вылупился из яйца.
— Всем строиться! — приказал Кэн. — Вперед!
Первая мостостроительная бригада армии драконов отложила свои инструменты. Дракониды выстроились в две колонны, возглавляемые офицерами. Кэн занял свое место впереди:
— Бегом марш!
Слаженно отбивая такт когтистыми лапами, дракониды затопали через свой мост.
Перейдя на другую сторону, они выстроились в шеренги.
— Первый отряд, выйти из строя! — приказал Кэн. — Похоронить мертвых. Согласно обычаю, — добавил он, стараясь избавиться от дрожи в голосе.
Они похоронили останки разведгруппы у основания моста — их моста. Остальные хранили торжественное молчание, ряды были столь неподвижны, как будто все дракониды превратились в камень, тишину не нарушал ни один звук, кроме стука лопат. Когда дело было закончено, Кэн приказал отряду построиться. Он вышел вперед и поставил на свежий холм железный молот, чтобы всякий, кто увидит могилу, понял, какие солдаты здесь похоронены.
Кэн отдал честь погибшим и вернулся к отряду.
В молчании Первая мостостроительная бригада армии драконов прошла строевым шагом обратно по мосту.
— Отведи их в лагерь, — приказал Кэн Глоту. — Удостоверься, что все забрали свои лопаты.
Несколько туповатый Глот не понял сарказма. Он моргнул, прищелкнул длинным языком и сделал так, как ему было ведено.
Бригадир Кэн и помощник бригадира Слит отделились от процессии и, замедлив шаг, остались одни на берегу реки. Мост слегка покачивался на волнах. Целый отряд драконидов прошел по нему туда и обратно, и ни одна доска из настила не вывалилась, ни одно бревно не выскочило из своего крепления. Мост был шедевром, чудом.
— Что мы будем делать теперь? — патетично спросил Слит.
Момент действительно представлялся торжественным.
Кэн вытащил кинжал:
— Я отпущу его на свободу.

Дэн Харнден 
СЕРЕДИНА НИЧЕГО 

Это была совсем крохотная, но самая обычная деревушка из тех, что городские жители считают идиллическими, полагая, что жить там проще и спокойнее. В центре находилось всего несколько магазинчиков. Если вдруг требовался товар, которого не оказывалось в местных лавках, то приходилось или долго ждать, пока его доставят, или отправляться в еще более долгий путь за тридевять земель — третьего не дано. Но нужда в этом возникала редко. Деревушка сама обеспечивала себя всем необходимым и почти совсем не соприкасалась с внешним миром. Все очень тихо и старомодно.
Кое-кто из жителей устроился на некотором расстоянии от самой деревни, другие выстроили дома прямо в ней, причем очень близко друг к другу. Жилища и другие строения отличались простотой. Почти все они были обшиты корой, что вообще очень популярно среди сельских жителей. По сторонам не очень длинной главной улицы, мощенной глиной и каменной крошкой, росли старые ветвистые деревья, скрывая многие дома от посторонних взглядов. Но главная улица, как можно было бы предположить, не шла через всю деревню. Вместо этого она расширялась и заканчивалась кругом с лужайкой внутри. Если бы кто-то пролетал над деревушкой — ну хотя бы, скажем, дракон, — улица напомнила бы ему замочную скважину. Просто прелесть.
Не все было сделано из древесной коры. Вокруг лужайки стояли здания из обветренного серого камня. Здесь находился деловой район: кузница, крупная лавка, где продавались продукты и другие товары, трактир и большое здание, служившее архивом. Единственным источником доходов, требующих сношений с внешним миром, у жителей деревушки было сохранение, переписывание, копирование и последующая продажа древних манускриптов. Очень скрупулезная работа. Из всех зданий наибольшей популярностью пользовался трактир.
Было еще слишком рано для того, чтобы хоть кто-нибудь из достойных граждан заглянул выпить, и трактир пустовал. В этом не было ничего необычного, но отсутствие покупателей в продуктовой и кузнечной лавках настораживало, так же как и гневные возгласы, доносившиеся из архива, служившего в трудные времена местом городских собраний. Раздавался стук кулаков по столам, слышались взаимные оскорбления. В воздухе витал страх, безмятежность этого тихого села была нарушена.
Чрезвычайное собрание в архиве состоялось из-за того, что недавно видели дракона. Все жители без исключения явились на заседание и громогласно участвовали в обсуждениях.
— Что это был за дракон? — прокричал кто-то.
— А как ты думаешь, глупец? — сердито огрызнулся Гликор, управляющий работой архива.
— А почему мы должны быть так уверены, что он прилетал на разведку? С какой стати дракону нападать на нас? — поинтересовался еще один деревенский житель.
— Заткнись! Будто сам не знаешь, — ответил Сморг, старший кузнец.
Последовал громкий продолжительный обмен разрозненными репликами. Мойн Ранкель давным-давно научился не обращать внимания на вспышки бурной активности своих избирателей и был уверен, что нашел выход из затруднительного положения. Он только ждал, пока стихнет шум.
С худшей ситуацией Мойну Ранкелю пока не приходилось сталкиваться, и возникшая среди людей паника угрожала разрушить все, чего им с таким трудом удалось достигнуть. Но Мойн Ранкель был изобретательным предводителем — некоторые считали его слегка высокопарным — и, когда он поднялся на ноги, горожане постепенно обратили к нему свои взгляды. Все затихли. Мойн Ранкель, фигура, производящая впечатление, дал тишине повисеть в воздухе, перед тем как заговорил. Виртуозный политик.
— А каковы, прошу сказать, твои предложения? — спросил он, пристально глядя на Сморга. — Мечи и стрелы из твоей кузни против дракона?
Сморг не нашелся что ответить.
— А у тебя как? — Мойн Ранкель перевел взгляд на Гликора. — Может, стоит написать дракону письмо и твое красноречие убедит чудовище поискать для разрушения другую деревню?
Молчание.
Мойн Ранкель обратился к собранию, говоря самым примирительным тоном:
— Настали действительно трудные времена. Я не вижу никакого приемлемого решения нашей проблемы, и поэтому нам придется выбирать из неприемлемых вариантов. Я уверен, поразмыслив над серьезностью нашей ситуации, вы согласитесь, что мой план — единственно возможный.
Он в деталях обрисовал свой план, затем уселся на место с таким утомленным видом, который ясно давал понять, что сам он смирился с неизбежным. Мастер-манипулятор за работой. Но, как и у всех остальных членов сообщества, пот, струившийся у него со лба, был вполне натурален.
Много часов спустя, незадолго до восхода солнца, план действий Мойна Ранкеля в конце концов приняли, хотя в случае провала вина должна была пасть исключительно на него. Один только Мойн Ранкель понимал; что никаких обвинений не последует — не останется живых, чтобы их предъявить. Покинув собрание, он поймал себя на мысли, что никак не может постигнуть, почему Богам было угодно дать ему управлять такими тупицами.
«Почему я?» — думал он, направляясь в лес, на самую важную и самую пугающую встречу своей жизни.
Он с трудом пробирался по давно нехоженой тропе; с каждым шагом лес становился все более темным и зловещим. Руководство — меч о двух острых концах, понял Мойн Ранкель; идея принадлежала ему, на его долю и выпало ее осуществлять. Как жаль, что иначе с драконом никак не справиться. Но любые привычные средства обороны были, что очевидно, бессильны, оставался только один вариант — магия. И хорошо ли, плохо ли, но это означало, что придется идти к Лозлану.
По великому множеству причин никто не желал иметь с Лозланом дело. Его вид и манера общения внушали ужас. Глаза Лозлана напоминали светящиеся красные щели, лицо было сплошь покрыто морщинами, но ни одна из них не говорила о том, что их обладатель хоть раз в жизни улыбнулся. Он относился к тому роду людей, которых невозможно представить детьми. И в самом деле, ходили слухи, что Лозлан родился старым, уже с бородой. Какова бы ни была правда, но его детство явно осталось далеко-далеко позади, и, хоть маг не состоял в союзе с Богами Тьмы, не принимал он и сторону Света. С ним никогда ни в чем нельзя было быть уверенным.
Страшнее дракона и Лозлана был дракон без Лозлана, поэтому Мойн Ранкель продолжил свой путь к жилищу мага. Дойдя до вершины, он внезапно ощутил чье-то присутствие и замер на месте как вкопанный. Краем глаза Мойн Ранкель заметил, как что-то пошевелилось за деревом.
Но там ничего не оказалось.
Он повернулся на следующее движение и опять ничего не увидел. Что бы это ни было, ему удавалось оставаться вне поля зрения, всегда опережая Мойна Ранкеля. От этого можно было сойти с ума. А затем внезапно громко каркнула ворона. Мойн Ранкель от неожиданности резко развернулся и, зацепившись ногой за выступающий корень, рухнул на землю:
— Будь ты проклята! — злобно прокричал он, с трудом поднимаясь на ноги и отряхиваясь от грязи.
Прямо перед ним стоял Лозлан.
Мойн Ранкель открыл рот от удивления. Маг злорадно улыбнулся.
— О, кто же это, если не великий предводитель собственной персоной, — прошипел Лозлан и велел: — Проходи!
И великий предводитель последовал за ним.
Жилище Лозлана было столь же своеобразно, как и сам Лозлан. Постоянный туман окутывал сооружение, скрывая его от посторонних взглядов, внутри из-за того же тумана у наблюдателя складывалось устрашающее впечатление, что мира снаружи больше не существует. И, возможно, в каком-то смысле так оно и было.
Лозлан предложил Мойну Ранкелю чашечку чаю, и по столу в их сторону пошел чайник. Мага позабавила нервная реакция гостя — такие уж у него были манеры.
Мойн Ранкель изо всех сил старался сохранить присутствие духа. Когда чайная чашка спросила у него, сахара ему или молока, он не смог сдержаться и, заикаясь, проговорил:
— Из-з-звини за беспокойство, Лозлан, но я п-при-шел из-за того…
— Я знаю, почему ты пришел, — прервал его маг. — И это будет тебе дорого стоить.
— Сколько? — в страхе спросил Мойн Ранкель.
— Не совсем все.
Именно такого ответа Мойн Ранкель и ожидал. И все же разве у них был выход?
— Ты защитишь нас от дракона?
— Не знаю. Драконы опасны, — уклончиво ответил Лозлан.
Мойн Ранкель почувствовал, что маг играет с ним.
— Тогда, как ты считаешь, нам лучше покинуть деревню?
— Необязательно. Я тоже опасен, и, если мы сойдемся в цене, я, очень может быть, смогу справиться с драконом.
— То есть ты думаешь, что можешь спасти нас? — настаивал Мойн Ранкель.
— Я не могу спрятать город, по крайней мере, надолго, — погрузился в размышления Лозлан. — И вряд ли мне удастся убедить чудовище не нападать на вас.
— Что же тогда можно сделать?
— Тогда нам остается только обхитрить дракона.
— Нам? — Мойн Ранкель ощутил внезапную слабость.
— Да. Тебе, мне и этим недоумкам, которыми ты столь нелепо управляешь.
— Не понимаю.
— Тогда я объясню.
Впервые Мойн Ранкель увидел, как по лицу мага пробежало что-то почти похожее на улыбку.
Идея Лозлана была такова: деревенские жители собирают все свое золото, серебро, драгоценности, монеты и все остальное, имеющее хоть какую-либо ценность, и сваливают все огромной приметной грудой на деревенской лужайке. «Приманка для дракона» — так он это назвал. Вид сокровища, предположил маг, непременно отвлечет внимание крылатого существа. Настолько, что оно отложит разрушение города и подлетит, чтобы получше рассмотреть. Подлетев ближе, дракон (следует надеяться) не заметит возникающую вокруг него магическую сферу, а к тому времени, когда произойдет то, что должно произойти, будет слишком поздно. Его смертельное огненное дыхание не сможет выйти за пределы невидимого шара Лозлана, и дракон испепелит сам себя, а не деревню. Что же касается жителей, в их роль входило заниматься своим делом в пределах видимости, действуя так, как будто это самый обычный день, и не возбуждать подозрений.
— Правда, умно придумано?
«Типично, — подумал Мойн Ранкель. — Он не только запрашивает немыслимую цену, но еще и заставляет нас рисковать жизнью ради собственного развлечения».
— Драгоценности, скорее всего, будут уничтожены жаром. Но какая бы часть их не сохранилась, мы будем рассматривать ее как часть моего вознаграждения, — добавил Лозлан.
Через несколько часов переговоры, наконец, завершились. Они прошли даже хуже, чем рассчитывал Мойн Ранкель, так как за свои магические услуги Лозлан потребовал высокий годовой процент от скромных доходов деревни. Со своей стороны маг согласился в будущем, пока жив, защитить деревню от этого дракона и любых других. На последней части настоял Мойн Ранкель.
— Ты ставишь тяжелые условия, — сказал Лозлан.
— Когда мы приведем твою ловушку в действие? — спросил Мойн Ранкель, не обращая внимания на саркастическое замечание.
Лозлан выглянул из окна в непроницаемый серый туман.
Очевидно, маг что-то разглядел в нем или сквозь него, поскольку, когда он, в конце концов, повернулся к Мойну Ранкелю, у него был готов ответ:
— Утром, через три дня.
— Три дня! Не очень-то много времени! — удивился Мойн Ранкель.
— Коль так, поспеши скорей к своему маленькому анклаву и скажи этим идиотам, чтобы они начинали или собирать ценности, или паковать скарб. Все. Меня ждут другие дела.
Лозлан отвернулся. Кресло вытолкнуло Мойна Ранкеля, дверь распахнулась. Встреча закончилась.
В дверях Мойн Ранкель задержался, собираясь задать магу заключительный вопрос. Но не успел он произнести и слова, как створки захлопнулись, ударив его по носу и отбросив на землю.
— Будь ты проклят! — только и смог произнести Мойн Ранкель.
Вытерев текущую из носа кровь, он пустился в долгий путь назад.
— Цена слишком высока! — возмутился Сморг.
— Шестьдесят процентов! Он сошел с ума! — проверещал Гликор.
— Да, сошел, — отпарировал осажденный со всех сторон Мойн Ранкель. — И сделка, честно говоря, дурно пахнет. Но помните, что Лозлан очень стар и, скорее всего, долго не протянет.
На самом деле он не имел ни малейшего понятия о возрасте Лозлана, но выглядел тот старым, и не следует забывать, что Мойн Ранкель был политиком.
— Мне это не нравится, — проворчал Сморг.
— Мне тоже. Но разве у нас есть выбор? Оставить наши дома, наш любимый архив? Я знаю, это не лучшее из соглашений, но повторяю, это наш единственный шанс. Наш единственный шанс.
— Но все наши ценности… — заговорил один из старших писцов.
— Да, свалить в груду на деревенском лугу, — ответил Мойн Ранкель. Он подробно объяснил возбужденной толпе план Лозлана и вытащил мешок с черными кристаллами. — Лозлан сказал, что у каждого должен быть при себе кристалл, и, когда появится дракон, мы должны встать вокруг лужайки. Он настаивает, чтобы все мы, без исключения, присутствовали в решающий момент, иначе магия не будет иметь успеха. Кристаллы начнут действовать сами по себе точно в нужное время.
— Ты просишь нас довериться этим жалким кусочкам угля? — вопросил Гликор.
— Нет. Я прошу вас довериться мне! — последовал ответ Мойна Ранкеля.
Не так-то просто оказалось заслужить доверие честной компании — спор длился много часов. Но рано утром решение было, наконец принято: с помощью Лозлана, Богов и странных на вид черных камешков они постараются уничтожить дракона.
Сразу же начались приготовления. Обычные дневные дела были заброшены, когда Мойн Ранкель бичом прошелся по деревне, собирая у людей ценные вещи. С большим трудом удавалось убедить столь скаредных людей, как эти, расстаться со своими драгоценностями, несмотря на то, что ставкой была их жизнь. Приходилось уговаривать, а иногда прибегать к откровенным угрозам, чтобы заставить граждан выполнить свой гражданский долг. Мойн Ранкель был уверен, что большинство жителей что-нибудь да утаивает.
Удивительно, однако, сколько богатств смогло накопить за все эти годы столь скромное на вид поселение. Все с удивлением глядели на увеличивающуюся груду сокровищ на деревенской лужайке. Небольшая горка предметов роскоши вызывала тайную гордость — и в то же время подтверждала подозрения, которые давно были у деревенских жителей по отношению друг к другу.
Когда наступил судьбоносный день, люди бродили туда-сюда по улице вокруг лужайки, не очень-то представляя, чем заняться, и нервно проверяли карманы — на месте ли черные кристаллы.
Трудно сказать точно, когда началась попойка. Страх и близость завлекли взбудораженных горожан внутрь трактира. Пока тянулось утро, эль лился все щедрее и щедрее. Даже Сморг и Гликор поддались чарам пенистого напитка. Мойн Ранкель и сам несколько удивился, обнаружив кружку в собственной руке.
Вскоре все сошлись на том, что при других условиях сборище могло бы быть весьма приятным. Многие в холодном медовом зелье обрели свою давным-давно утраченную храбрость; кто-то даже стал вести себя слишком самоуверенно, что показалось Мойну Ранкелю совершенно неуместным. В целом, однако, он не возражал против эля, полагая, что тот поможет людям в решающий момент сохранить мужество, а ему это было на руку.
Вскоре суровое испытание превратилось в праздник. Начались танцы, послышались песни и смех. Даже самые строгие увлеклись празднованием — так они не веселились с самого основания деревни. Люди рассудили, что, если этому дню суждено стать последним, почему бы не сделать его самым лучшим? Это изречение превратилось в девиз. Эль тек рекой.
— Что может быть лучше?!
Тяжело поверить, что эти слова сорвались с губ Гликора.
— Вы превзошли самого себя! — прокричала одна из женщин Мойну Ранкелю, закружившись со своим партнером в неистовом танце.
Ко второй половине дня о драконе крепко-накрепко позабыли.
Первым предвестием того, что веселью конец, было что-то неуловимое в воздухе, что-то неопределимое. Сморг, Гликор и Мойн Ранкель первыми заметили это, а вскоре его почувствовали все и застыли на месте, вспомнив, для чего они здесь собрались. Мойн Ранкель заставил людей занять свои места и не смотреть вверх. Дракон пока был просто пятнышком на линии горизонта, но стремительно приближался.
С каждой секундой люди пугались все больше. Мойн Ранкель молился, чтобы у них не сдали нервы и они не бросились бежать в разные стороны.
— Стойте на месте! — прокричал он.
Непонятно, по какой причине, но они сделали, как сказал Мойн Ранкель, вероятно, просто оцепенели. Услышав шум ветра, поднимаемый огромными крыльями чудовища, он в последний раз глотнул эля и взглянул наверх.
Мойн Ранкель стоял, замерев от страха, глядя прямо в глаза дракона, который был теперь настолько близко, что мог бы, дохнув, сжечь их всех. Но дракон не стал нападать сразу. Его внимание привлекла груда сокровищ, и он завис в воздухе прямо над ней.
«Пока все идет так, как и предсказывал Лозлан, но почему, — в отчаянии недоумевал Мойн Ранкель. — черные кристаллы не начинают действовать?»
Внезапно дракон посмотрел на жителей, словно понимая, что попал в ловушку. И тогда, когда неописуемый страх заполнил душу каждого, Мойн Ранкель почувствовал, как что-то зашевелилось в его кармане. Посмотрев по сторонам, он увидел, что из карманов всех присутствующих исходит сверхъестественное сияние, и тут понял, чем точно в нужный момент приводятся в действие кристаллы. Это был страх.
Мойн Ранкель осыпал Лозлана проклятиями, когда ужасной силой его и всех остальных отбросило на каменные стены находящихся за ними зданий. Разноцветные пучки лучей чистой энергии вырвались из всех карманов и прямо над серединой лужайки образовали огромную полупрозрачную сферу вокруг твари. Дракон открыл пасть, и в голове у Мойна Ранкеля не осталось сомнений в том, что случится дальше. Он закрыл глаза.
Прошло несколько секунд, а Мойн Ранкель все еще оставался в живых. Наконец он осмелился медленно приоткрыть глаза, и взгляду его предстало зрелище, которого ему никогда не забыть: сфера Лозлана волновалась, а внутри нее дико корчился дракон, на которого обратился им же и порожденный огонь. Мойн Ранкель отчетливо видел, как существо кричит от боли, но ни один звук не проникал за пределы магической сферы. Прошло много минут, пока не прекратилась агония дракона.
И тогда сфера стала сразу распадаться. Когда кристаллы пришли в состояние покоя, Мойн Ранкель и остальные по стенам сползли на землю. Обгорелое, все еще тлеющее тело дракона упало наземь не больше чем в десяти футах от задыхающегося Мойна Ранкеля. Искры опалили ему одежду и руки.
Все кончено. Чудо произошло, и дракон лежал мертвым посреди деревенской лужайки рядом с грудой уцелевших сокровищ. Жители ринулись подбирать свое добро, но не успели они до него добежать, как сокровища исчезли. Мойн Ранкель понял, что таков был план Лозлана с самого начала. Он почти слышал, как маг смеется.
В изумлении поселяне разглядывали огромную, дымящуюся тушу и смотрели друг на друга. Эль опять пошел по кругу, и вскоре кто-то вонзил свой меч в безжизненное тело. Его примеру последовали другие, пока это не превратилось в неистовство. К закату зазвучали рассказы о личной храбрости. Все превозносили своего великого предводителя Мойна Ранкеля, который привел их к победе.
Вот как оно началось, ежегодное празднество на деревенской лужайке — время свободы, упадка нравов и излишеств, — и проводилось каждый год в течение семнадцати лет. Многие из первых участников еще оставались в живых и собирались в этот день, их звездный час, упиваться допьяна напитком, действующим сильнее, чем эль, — воспоминаниями о воображаемых подвигах. Это был самообман, который в действительности поддерживал жизнь в Лозлании — деревушка теперь, по последнему требованию Лозлана, носила его имя. Все очень тихо и старомодно.
Солнце все утро то скрывалось, то вновь выглядывало из-за облаков. Погода могла быть какой угодно. Для Мойна Ранкеля, стоявшего у черного хода своего дома, это не играло никакой роли. Сегодня он будет отдыхать и расслабляться, невзирая на погоду. Если пойдет дождь, он останется под почти не протекающей крышей. Если нет — замечательно проведет время в гамаке. Очень важно — для человека его лет — достаточно отдыхать. До празднования оставалось два дня. Последние семнадцать лет не были особенно благосклонны к предводителю лозланцев. Его некогда величественная, внушавшая робость фигура несколько округлилась, и он определенно лишился былой подвижности. Его ум, однако, оставался по-прежнему проницательным. Он удерживался у власти все эти годы, несмотря на все увеличивающееся количество угроз со сторон все увеличивающейся толпы недоброжелателей. Неблагодарные глупцы. Откуда ему было знать, что Лозлан протянет так долго?
Непредсказуемое солнце выглянуло из-за облаков, открыв многообещающий клочок голубого неба. Мойн Ранкель счел гамак подходящим для дневного отдыха и посмотрел на шелестящие прямо над головой листья. Он рассудил, что день весьма благоприятен для глубоких раздумий, особенно для человека такого потенциала. Надо было решить немало вопросов.
На вечер была назначена встреча в архиве, и Мойн Ранкель ожидал, что на него непременно набросятся с градом упреков. Так всегда случалось, когда подходил срок ежегодных выплат Лозлану. Обремененные чрезмерными налогами деревенские жители давным-давно перестали испытывать благодарность за свое спасение и теперь ожесточенно нападали на Мойна Ранкеля, обвиняя его в своем крайне стесненном финансовом положении. Ежегодные урезания шестидесяти процентов годовых для Лозлана оказались непосильной ношей для маленькой деревушки. Теперь многие считали, что Мойну Ранкелю следовало тогда поторговаться подольше.
«Что необходимо, — думал про себя лозланский предводитель, неуклюже переворачиваясь, поудобнее устраиваясь в гамаке, — так это какое-нибудь новое доказательство моей руководящей роли, которое произвело бы впечатление на людей».
Требовалось хорошенько поразмыслить об этом. Вскоре Мойн Ранкель заснул.
Через несколько часов он открыл глаза. Солнце опять отбилось от облаков, его лучи проникали сквозь качающиеся листья, из-за чего Мойн Ранкель, лежа без движения, прищурился. Шум ветра, пение птиц, жужжание насекомых и шуршание маленьких зверьков в кустарнике слились в убаюкивающую колыбельную. Предводитель опять было задремал, когда вдруг что-то привлекло сонное внимание.
Непривычный звук.
Широко открыв глаза, он внимательно прислушался. Да, опять. Так хорошо слившийся со звуками леса, что его легко можно было не заметить. Это была странная музыка.
Мойн Ранкель сел, схватился за меч и отправился в ближайший лес. Он собирался найти источник звука.
Остановился предводитель на открытом участке леса, расчищенном под пашню. Странная, волнующая музыка доносилась из-за небольшого холма, откуда-то из-за густой растительности прямо перед ним. Не славящийся особенно легкой походкой Мойн Ранкель, подойдя ближе, постарался ступать осторожнее. Теперь он различил, что нарушитель тишины играет на каком-то струнном музыкальном инструменте, причем весьма умело. Когда предводитель находился всего лишь в нескольких футах, музыка внезапно стихла. Мойн Ранкель остановился и стоял не дыша, не совсем представляя, что делать, и чувствовал себя весьма глупо. Он задержал дыхание на несколько долгих секунд, пока не началась другая мелодия — в ней звучали слова.
Много лет предводителю не доводилось слышать столь совершенного пения. У голоса был приятный тембр, он был сочен и искусен. Слова, едва различимые и странно влекущие, казалось, обращались прямо к Мойну Ранкелю.
— Насмерть стоять иль на шаг отступить, слово промолвит — мечом поразить.
«Как уместно», — подумал Мойн Ранкель. Он слушал, стараясь не шуршать листьями, прикованный к месту и очарованный. Да, песня действительно отражала самую суть его неприятностей. Столь чудесной музыки предводитель никогда не слышал. «Но кто выбрал для песни именно эти слова и почему? Когда песня закончится, я выясню это». Подавив в себе желание захлопать в ладоши, Мойн Ранкель взмахнул мечом и ринулся вперед сквозь кустарник. Певец оказался стройным молодым человеком лет двадцати или даже меньше, с копной светлых волос, ниспадающих на плечи. Юноша вскочил на ноги, уронив инструмент на землю, и в его янтарных глазах промелькнул страх.
— Кто вы? Чего вы хотите? У меня нет денег, — с дрожью в голосе произнес молодой человек.
— Кто я? Ну, я человек с мечом, который обнаружил незнакомца в лесу около своего дома. А теперь — кто ты и что здесь делаешь? — Мойн Ранкель нахмурил бровь, повторяя жест Лозлана, который он считал самым устрашающим.
— Я навещаю.
— Навещаешь кого?
Менестрель на мгновение запнулся, потом ответил:
— Я навещаю этот край. — Увидев, что этого недостаточно, он быстро добавил: — Просто прохожу мимо.
— На пути куда? — потребовал ответа глава Лозлании.
— В большие города к северу, искать работу. Там, откуда я иду, настали тяжелые времена. Немногие могут позволить себе мои услуги, — сказал юноша, показывая на инструмент; его тон сталь чуть высокомернее. — Вам нет нужды угрожать мне мечом. Как видите, я безоружен.
Юноша вел себя слегка вызывающе, напомнив Мойну Ранкелю себя в том же возрасте. Он подозревал, что рассказ незнакомца не во всем правдив, но музыка менестреля была, без сомнения, даром Богов, ничего подобного никогда не доводилось слышать в этой крохотной, закрытой от всего мира деревушке. Обнаружить подобный талант в такой дыре должно послужить к чести предводителя. Мойн Ранкель принял решение.
— Вероятно, я составил о тебе неправильное мнение, — сказал он, вкладывая меч в ножны. — Как тебя зовут?
— Аурэль, — ответил юноша.
— Если ты ищешь работу, — продолжал Мойн Ранкель, — может быть, у меня и найдется что-нибудь для тебя. Твоя музыка поражает воображение. Просто очаровывает.
— Да, так говорят, ваша милость, — подтвердил менестрель, слегка поклонившись.
— Что ж, знаю я публику, которая, прожив без культурных событий много лет, по достоинству сможет оценить твой талант. Толпа не очень большая, имей в виду, но, тем не менее благодарная.
— Сочту эту возможность улыбкой удачи.
— Ну, хватай свой инструмент и следуй за мной. Несомненно, ты голоден.
— Даже не можете представить себе как, — согласился Аурэль, поднимая музыкальный инструмент и следуя за своим новым работодателем.
— Как называется эта штука, на которой ты играешь? — спросил Мойн Ранкель, пока они с трудом пробирались сквозь кусты.
— Я называю его слиттером. Я сам его создал.
Такого чудного и сложного инструмента Мойн Ранкель никогда не видел. У слиттера был двойной гриф и два комплекта резонирующих струн. Музыка возникала, если играть с обоих концов против середины. Чем больше Мойн Ранкель смотрел на инструмент, тем больше удивлялся, что кому-то пришло в голову смастерить столь замысловатое устройство.
— А скажите мне, ваша милость, у вашей деревни есть название? — поинтересовался по дороге Аурэль.
— Она называется Лозлания, — ответил Мойн Ранкель и добавил про себя: «А может, когда-нибудь станет называться Ранкелия».
— Какое благозвучное имя, — отметил юноша.
Менестрель с жадностью накинулся на еду, и некоторое время оба ели молча.
— У вас хорошее настроение, ваша милость, — наконец сказал Аурэль, глядя, как Мойн Ранкель запивает ужин несколькими хорошими глотками эля.
— Да, сейчас у лозланцев счастливые времена. Через несколько дней в деревне состоится ежегодное празднество в честь нашего чудесного спасения — благодаря мне — от страшной опасности, — Он прожевал особенно жесткий кусок мяса. — В мои намерения входит, чтобы ты выступил на этом празднестве.
— Весь в предвкушении, ваша милость.
— Более чем уверен, Аурэль, что ты окажешься самым лучшим развлечением в этих местах за многие годы, — сказал Мойн Ранкель, заново наполняя их кружки и делая еще один хороший глоток, — И, скорее всего, ты будешь последним.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил юноша.
— Наша деревня одна из нескольких деревень, затерянных глубоко в этих лесах, далеко от остального мира, далеко друг от друга. Мы специально стремились к полной изоляции для того, чтобы ничто не отвлекало нас от нашей важной работы. Два поселения были разрушены неописуемым ужасом. — Мойн Ранкель остановился, чтобы опять промочить горло. — Благодаря мне с нами все хорошо. Вскоре мы достигнем нашей цели, и люди разойдутся по всему Ансалону, распространяя наши изделия. Тогда эта середина ничего вновь станет серединой ничего. Что ты об этом думаешь, менестрель?
— Странная мелодия, — последовал ответ.
— Ты сможешь ее сыграть? — со смехом спросил Мойн Ранкель, слегка опьяневший.
— Конечно, ваша милость, — сказал Аурэль и потянулся к инструменту.
И опять музыка, казалось, разговаривала с Мойном Ранкелем, пробирая до глубины души. Молодой менестрель, вплетая свой голос в замысловатый узор звука, пел о далеких людях и местах, хотя с таким же успехом мог петь и о Лозлании. Очевидно, во всех маленьких деревушках есть похожие люди в похожих ситуациях. Но прозорливый предводитель знал то, чего парнишка знать не мог, — кое-что делало Лозланию единственной в своем роде.
Когда песня закончилась, несколько строчек припева задержались в памяти Мойна Ранкеля:
Так было давно решено, мужество нам дано, коль успеха не суждено, так было давно решено.
Казалось, слова что-то предвещают Мойну Ранкелю. Теперь он был уверен, что выступление Аурэля окажется именно тем, что деревне необходимо услышать.
— А чем именно занимаются люди в Лозлании? — спросил Аурэль, продолжая разговор с того места, где он прервался.
— Мы делаем то, что должны, — уклончиво ответил Мойн Ранкель.
— Как и все мы, ваша милость. Я не собираюсь навязываться.
Мойн Ранкель с улыбкой поднялся:
— Ты должен простить старика за подозрительность. К нам редко заглядывают незнакомцы. Мы — деревня переводчиков и писцов.
— А что вы переписываете?
— Древние книги, малоинтересные для большинства людей.
— И скоро задача будет выполнена, ваша милость?
— Надеюсь дожить до того дня.
— А о чем эти книги? Кто их написал? — Мелодичный голос Аурэля успокаивал и расслаблял, как и его музыка.
— День был долгим, а рано утром у меня дела. Время ложиться спать, — ответил лукавый политик. Мойн Ранкель был не из тех людей, которых легко расслабить.
Мойн Ранкель остановился перед входом в архив. Он знал, что ждет его внутри. Это был день выплаты Лозлану процента от доходов деревни. Деревенские старейшины всегда присутствовали при вручении кожаных мешков Мойну Ранкелю, который в свою очередь относил их магу. Годы шли, и старейшины постепенно забывали о том, что на них тоже лежит ответственность за принятое всеми семнадцать лет назад решение, поэтому количество оскорблений, обрушивавшихся на того, кого все винили в непосильном финансовом бремени, увеличивалось. Мойн Ранкель вдохнул побольше свежего воздуха и распахнул большую деревянную дверь.
— А, вот и он, — пробормотал один из них.
— Пришел отнести своему волшебнику наши заработанные потом и кровью денежки, — последовало еще одно замечание.
— Вы были бы грудой пепла, если бы не эти деньги, — откликнулся Мойн Ранкель, как обычно защищаясь.
— Может, человеку лучше превратиться в пепел, чем всю жизнь трудиться в поте лица, а получать какую-то жалкую долю своего заработка! — не остался в долгу Сморг.
— Тогда, может, стоит тебе пойти вместо меня и объяснить Лозлану, что вы решили больше ему не платить?
Теперь был черед Гликора нанести удар.
— Люди утратили веру в тебя, Мойн Ранкель. После праздника мы спросим у людей, по-прежнему ли они хотят выбрать тебя для того, чтобы вести нас в будущее.
Впервые за все время на памяти присутствующих Мойн Ранкель не нашелся что ответить. Он знал, учитывая состояние дел, что ему никогда не выдержать этого голосования. И всем в зале это было известно. Мойн Ранкель взвалил кожаные мешки на плечо и посмотрел своим недругам в глаза.
— Посмотрим, — сказал он, отвернулся и направился к двери.
— Мойн Ранкель! — раздраженно выкрикнул Гликор. — Ты сам напросился.
— Да, такова цена спасения неблагодарных глупцов, — спокойно ответил Мойн Ранкель.
Он вышел из здания, трясясь от злости, и направился по хорошо знакомой тропе в лес. Он совершенно не представлял, как ему вывернуться из ситуации.
«Скоро я уже не смогу удерживаться у власти. Но должен же быть какой-то выход!» — Мойн Ранкель, погруженный в размышления, шел вперед, к своему дому.
Недалеко от дома Мойна Ранкеля извивался журчащий ручеек, пробираясь через лес в поисках моря. У ручья Мойн Ранкель застал Аурэля, сидевшего на бережку. Юноша, сжимая в руках свой странный инструмент, пристально вглядывался в тихие водовороты у ног. Когда озабоченный лозланский предводитель подошел ближе, менестрель заиграл самую обворожительную мелодию:
Сила тому не верна, кто не вершит дела, запомни эти слова, коль победа не суждена.
И внезапно Мойн Ранкель как бы прозрел. Он понял, как ему следует поступить.
— Восхитительно, просто восхитительно! — воскликнул он.
— Самому мне больше нравится журчание ручья, — заметил Аурэль.
— Да… Полагаю, оно очень похоже на музыку.
— Но, в отличие от музыки, которая только дает, ручей еще и забирает, — прозвучал странный ответ менестреля.
Мойн Ранкель — не большой любитель философствовать — перешел к насущному для него вопросу:
— У меня есть к тебе предложение. Дело в том, что наша деревня многие годы страдает от невыносимой ситуации. Жадный старый маг несправедливо наложил на деревенских жителей дань. Если поможешь мне разделаться с этим сумасшедшим чародеем, я озолочу тебя, дам тебе больше, чем можно представить даже в самых смелых мечтах.
— Если таково желание вашей милости, — скромно ответил любезный юноша.
— Да, таково, — подтвердил Мойн Ранкель. — И непременно захвати свой инструмент. По дороге я все объясню.
Молодой человек без слов перекинул уникальный инструмент через плечо и последовал за Мойном Ранкелем по заросшей тропе, ведущей на север, к жилищу Лозлана.
После того как Мойн Ранкель объяснил свой план, они шли молча. Каким-то образом у этой мало подходящей друг другу пары получалось понимать друг друга без слов. Казалось, Аурэль излучает некую ауру спокойствия. Оно снизошло и на Мойна Ранкеля и дало ему крайне необходимую передышку от гнета треволнений последних лет.
«Как удачно, — думал Мойн Ранкель, — что этот замечательный молодой человек вошел в мою жизнь».
Они вышли на открытое место перед жилищем Лозлана. Обиталище старого мага больше не было окутано туманом, лишь кое-где виднелись обрывки прозрачной дымки. Мойн Ранкель и Аурэль почти подошли к дверям, когда те распахнулись и в них появился Лозлан.
Если семнадцать лет были не особенно благосклонны к Мойну Ранкелю, то к старому магу время отнеслось с крайней жестокостью. Морщины исказили черты его лица так, что оно казалось лишь отчасти человеческим. Лозлан стоял сгорбившись, опираясь на палку, трясся и на вид был очень немощен. Теперь глаза чародея казались розовыми и светились не так ярко. Мойн Ранкель все эти годы часто задавался вопросом, сколько магии этот изможденный чародей израсходовал и сколько в нем еще осталось.
— Я привел к тебе кое-кого, — начал Мойн Ранкель. Он знал, что обычные правила вежливости безразличны магу, который уже перевел свой взгляд на Аурэля.
— Зачем? — Слабый голос Лозлана все еще сохранял чары свернувшейся кольцами змеи.
— Потому что у него есть необыкновенный дар, доставляющий наслаждение. Я подумал, что тебе это может быть интересно.
Лозлан долго разглядывал менестреля, затем перевел взгляд на кожаные мешки, лежавшие на плече Мойна Ранкеля. Никто не знал, что морщинистый чародей делал с деньгами. Предводитель лозланцев подозревал, что магу доставляет удовольствие просто отбирать их у деревенских жителей.
— Очень хорошо, входите, — нелюбезно сказал Лозлан. Аурэль сел у стены напротив Лозлана и Мойна Ранкеля. Стул, выбранный менестрелем, как и остальные предметы скудной обстановки, видал и лучшие дни.
— Я утратил интерес к примитивным увеселениям этого мира, — сказал Лозлан, — и теперь посвящаю все свое внимание делам, недоступным вашему уму и даже воображению.
Мойна Ранкеля всегда лишала присутствия духа способность чародея читать его мысли.
Он сменил тему:
— Думаю, ты скоро согласишься, что нашему молодому гостю есть чем похвастать.
Мойн Ранкель кивнул менестрелю, который уже настраивал свой инструмент, готовясь играть.

На древе засохшем не зреют плоды.
Деяния прошлого видел ты.
Время исчезло, стерлись черты.
Что можешь сказать ты? Что думаешь ты?

Песня, самая захватывающая из всех, которые Аурэль пел до этого, лилась и лилась, набирая силу, заполняя собой всю комнату. Мойн Ранкель видел, что она глубоко взволновала Лозлана. Маг медленно раскачивался в такт из стороны в сторону. Музыка продолжала звучать:

Внемли словам молодого певца.
Правда стучится в ваши сердца.
Тем, кому рок посылает гонца,
я эту песню спою до конца.

Лозлан поднялся, как бы для того, чтобы похлопать, но на лице его не было и тени удовольствия. Вместо этого его рот приоткрылся, когда он взглянул вниз и обнаружил меч Мойна Ранкеля, выступающий у него из груди. Он попытался заговорить, но не мог. Маг зашатался и повернулся к Мойну Ранкелю, стараясь сохранить равновесие и явно собираясь наложить смертельное заклинание на своего убийцу. Поняв, что это невозможно, он вновь попытался сказать что-то, затем упал на пол.
Едва Лозлан перестал сопротивляться, странный покой снизошел на него. И тогда, неожиданно взглянув на Мойна Ранкеля, он улыбнулся и произнес одно слово. После этого его глаза несколько раз вспыхнули и померкли.
Мойн Ранкель стоял без движения. Прошло несколько секунд, прежде чем он осмелился вдохнуть полной грудью. Предводитель лозланцев был изумлен тем, как просто все получилось. Столкнувшись с безвыходной ситуацией, он вышел из нее победителем.
Мойн Ранкель почувствовал себя еще лучше, обнаружив под полом драгоценности жителей деревни и все те деньги, которые они отдавали в течение семнадцати лет.
Аурэль, которому была обещана значительная доля найденного, помог донести, сколько они смогли поднять, до дома Мойна Ранкеля. В последний момент тому вспомнилось последнее слово Лозлана.
«Глупец».
Мойн Ранкель только рассмеялся.

Ветер разнес запах благовоний, жарящегося мяса и крепкого эля далеко в лес. До Мойна Ранкеля доносились крики и смех. Праздник был в самом разгаре. Предводителю не терпелось рассказать о смерти Лозлана и получить заслуженное одобрение. Он ускорил шаг.
Сморг передал переполненную кружку человеку, поставлявшему свитки, необходимые для их праведного предприятия. В нескольких футах группка женщин смеялась над чьей-то неудачей. К кузнецу и его спутнику подошел Гликор. Поставив свою кружку между кружками этих двоих, глава архива, без приветствия или приглашения, начал свою первую жалобу за этот день. И отнюдь не последнюю.
— Этот напиток сварен не так, как надо. И никогда не бывает правильно сварен.
— Я сыт по горло этим местом, — добавил Сморг.
— А кто — нет? — мрачно согласился Гликор.
— Всё эта бесконечная бедность, которую мы вынуждены терпеть, — пробормотал спутник Сморга.
— Ну, отнюдь не моя вина, что мы находимся в таком печальном положении, — сказал Гликор.
Сморг расправил свои могучие плечи:
— Не понимаю, почему бы нам просто не уйти из деревни. Мы уже перевели и скопировали столько, что можем завалить пергаментом весь Ансалон.
— Мы об этом уже говорили, — огрызнулся Гликор, разозлившись по-настоящему. — Пусть думают те, у кого есть мозги, Сморг. Нам приказали переписать и распространить все учение Черной Владычицы, и мы не можем сделать меньше! Мы останемся, пока все не будет записано!
— Не все с этим согласны! Многие скажут, что мы уже выполнили свои обязательства.
В преддверии того, что нынешнему главе уже недолго осталось пребывать у власти, начались ссоры из-за его места. Гликор, зная, что спорить бессмысленно, встал и отошел к небольшой группе людей, обсуждавших один раздел недавно переписанного и сохраненного манускрипта. Они, как и Гликор, были одеты в черное. Все лозланцы всегда одевались в черное.
То, как счастлив Мойн Ранкель, было заметно по тому, как он шел — живо скакал по тропе, ведущей в деревню.
«Пусть недруги поднимут меня на смех, — презрительно думал Мойн Ранкель. — А потом я позову Аурэля. После выступления менестреля расскажу людям о судьбе Лозлана и о том, что удалось найти часть их достояния. Надо только сообразить, какую именно. И опять окажусь спасителем. Кроме того, я невероятно разбогатею. Неплохой денек сегодня выдался!»
Подойдя к деревне, Мойн Ранкель сунул руку в карман, чтобы нащупать черный кристалл. Хотя нападения дракона все ожидали в последнюю очередь, у лозланцев вошло в привычку носить в этот день магические амулеты Лозлана.
Деревушка выглядела точно так же, как семнадцать лет назад. Те же люди, все то же. Единственное, что изменилось, так это трава на деревенской лужайке. Она буйно и красиво разрослась в том месте, где они похоронили останки золотого дракона.
Мойна Ранкеля приветствовали неодобрительными выкриками и свистом. Он с безразличным видом ответил на приветствия и подставил кружку под свободно льющуюся струю благословенного напитка.
Обычный праздник: старые истории, забытые танцы, напыщенные хвастуны, бездарные стихи и совершенно ужасное пение — очередная годовщина, посвященная убийству дракона.
«Неплохой в этом году эль», — подумал Мойн Ранкель, молча наблюдая за борьбой на руках. Опять Сморг победил. Он побеждал каждый год — не на что было и смотреть.
Вскоре всем жителям наскучили обычные развлечения, и, чтобы совладать со скукой, они пили все больше и больше. Мойн Ранкель не винил своих соседей: они были сыты друг другом по горло. И он тоже был сыт ими по горло.
Но им ничего не оставалось, кроме как жить вместе и дальше.
— А вы думаете, нашего великого предводителя это заботит?! — пьяно заорал Сморг. — У них с Лозланом наверняка свои частные делишки!
— Это ложь! — крикнул в ответ Мойн Ранкель.
Многие повернули головы к старому политику, причине всех их несчастий. Через несколько минут Мойн Ранкель уже защищался от гневной толпы.
— Он предал нас! — продолжал Сморг, подливая масла в огонь.
— Его необходимо сместить! — подхватил Гликор. — Может, даже убить.
Толпа хлынула вперед. Мойн Ранкель, прекрасно зная настроения группы своих противников, сделал ответный ход. Он тоже ринулся вперед, и деревенские жители нерешительно отступили.
— А теперь вы, пьяные недоумки, послушайте меня. Во-первых, вы все были бы мертвы, если бы семнадцать лет назад послушали этих двоих! — Мойн Ранкель указал на Сморга и Гликора. — Помните об этом! Во-вторых, чуть позже сегодня я сделаю потрясающее объявление, которое изменит нашу жизнь к лучшему. Но перед тем как я это сделаю, мне кажется необходимым отметить это обстоятельство особым представлением. Так что в качестве дара вам, мои соседи, позвольте мне представить моего хорошего друга, великого менестреля Аурэля!
Он обернулся, взмахнув рукой в пустоту. Однако Аурэля нигде не было видно.
Гликор гнусно рассмеялся:
— Если это какой-то приемчик, чтобы удержаться у власти, то он не сработает!
Мойн Ранкель вгляделся в лица своих избирателей. Он разделял верность своих соседей Богам Тьмы, но теперь осознал, что объединяет их только Зло. Вскоре толпа опять заволновалась.
«Где же Аурэль?» — испуганно подумал политик.
— Год за годом мы мучаемся из-за того, что позволяем глупцу распоряжаться нашим будущим! — продолжал выкрикивать Сморг.
А менестреля все не было.
— Он заплатит за все! — завопил Гликор, и толпа подступила ближе.
«Аурэль, где же ты?» — в отчаянии недоумевал Мойн Ранкель.
— Подождите! Вы должны выслушать! — крикнул он.
— Нам надоела твоя никчемная болтовня! Взять его! — Я Сморг первым схватил Мойна Ранкеля.
Орущие лица исказились ненавистью, люди толпой потащили своего предводителя на деревенскую лужайку. Вдруг они резко остановились. Там, на столе, стоял Аурэль. Его светлые волосы развевались на ветру, инструмент был плотно прижат к телу. Юноша не отрывал взгляда от деревенских жителей. Изумленная толпа отпустила Мойна Ранкеля, и он свалился на землю.
Лозланцы — такие гордые граждане — подошли ближе к менестрелю, как темное облако, спускающееся на солнце. Но когда первые звуки музыки достигли их ушей, они замедлили шаг.

Песня ее была грустна.
Теперь моя зазвенит струна.

В головах деревенских жителей возник один и тот же подвижный образ — образ младенца, одного в лесу, рядом с деревней, ничем не отличающейся от их собственной. Даже самых бессердечных из лозланцев увлекла история менестреля.
— Представьте, потерять мать, едва родившись, — пробормотал один из сельчан. Другой всхлипнул.

Ребенка баюкал света поток,
но он проснулся, когда пришел срок.

Когда ребенок вырос, он стал следить за деревней, особенно заботясь о том, чтобы его не обнаружил местный маг. Вскоре мальчику стали известны все деревенские тайны:

Леса дитя, он знает о том,
что слуги тьмы в Поселке Ночном.

Аурэль вполне мог петь и о Лозлании. Он рассказывал о том, о чем не мог знать ни один чужеземец. Это было удивительно и странно.

Время пришло тому, кто смел.
Но как преступить колдовской предел?

Голос Аурэля стал громче, а тембр глубже. Сморг бросил вопросительный взгляд на Мойна Ранкеля, который наслаждался моментом своего торжества и ничего не замечал. Кузнецу удалось поймать взгляд Гликора. Что-то было совсем не так.

Погибнет тьма во веки веков.
Я слышу музыку, слышу зов.

Мойн Ранкель, наконец, вышел из своего транса настолько, чтобы увидеть, что Сморг и Гликор неистово машут ему, указывая в сторону ближайшей палатки. Непонятное чувство страха вспыхнуло в его душе, когда Мойн Ранкель поспешил присоединиться к своим давним соперникам.

Злато сгорело, но время придет,
и сын золотой завершит полет.

Голос менестреля уже почти звенел:

Судьбы предначертание зовет.
Прерванное завершения ждет.

Звенел… и был гораздо громче, чем под силу человеческому голосу.
В палатке Сморг закричал на Мойна Ранкеля:
— Ты тупица! Ты хоть понимаешь, кого привел к нам?
Великий предводитель лозланцев смог только открыть рот от удивления — и запнулся.
— Неважно. У нас у всех есть наши кристаллы, а Лозлан поклялся, что будет защищать нас, пока жив! — закричал Гликор.
Заметив испуганное выражение лица Мойна Ранкеля, управляющий схватил предводителя за плечи и бешено затряс:
— Что с тобой, Мойн Ранкель? Что ты сделал?
Снаружи раздался шум хлопающих крыльев, а за ним испуганные крики умирающих жителей деревни. Трое кинулись в противоположный конец палатки, пытаясь спастись через отверстие в стене.
Освободившись от облаков, солнце вернулось и согрело воздух. С высоты дракон наблюдал, как свет отражается в стремительных водах ручья, восхищаясь, как маленькие струйки упорно бегут вперед, чтобы по дороге превратиться в бурные реки.
«Интересно будет проследить за этим ручьем», — подумал он.
Внезапный порыв ветра пронесся по кронам деревьев, хотя покой буйной растительности леса казался непрерывным и вековечным. Обгорелое пятно в виде замочной скважины едва виднелось с такого расстояния. Даже дракон с трудом различал его очертания. Это был очень большой, но самый обычный лес из тех, которые городские жители часто считают идиллическими.
Середина ничего.

Ричард Кнаак 
КЭЗ И ДЕТИ ДРАКОНА 

Он привык спать, сжимая в руках секиру, — эта привычка не раз спасала ему жизнь. Даже теперь, когда война, по всеобщему мнению, закончилась больше месяца тому назад, благоразумие требовало всегда быть начеку, потому что многие предпочли бы видеть его мертвым только из-за того, кем он был. Три дня назад ему едва удалось бежать от местных народных ополченцев. Они хотели, чтобы он заплатил за то, что его соплеменники совершили на службе у Богини Тьмы Такхизис. Не играло никакой роли, что в последние недели войны он служил вместе с Соламнийскими Рыцарями и сражался против своих прежних господ. В глазах людей Кэз был чудовищем, и для многих навеки останется злом, которое необходимо уничтожить. Само рождение обрекло его на такую судьбу.
Жестокая история расы минотавров только усугубляла положение дел.
Огромные руки Кэза незаметно напряглись. Он приоткрыл глаза. Почти ничего не было видно — луны скрылись за облаками, а до рассвета оставался по меньшей мере час, — поэтому он прислушался. Один звук, едва слышный, выбивался из обычных ночных звуков и заставил бывалого воина проснуться. Это мог быть беспокойный кролик, неуклюжая летучая мышь или Буря, его собственная лошадь, переступившая с ноги на ногу, но Кэз так не думал. Он бы не прожил долго, если бы вскакивал из-за шума, поднимаемого животными. Это было что-то другое.
«Если проклятые солдаты опять выследили меня, — подумал Кэз с горечью, — я, несмотря ни на что, буду сражаться!»
Во время войны против полчищ Темной Королевы он бился плечом к плечу с одиноким рыцарем по имени Хума, который за свою доблесть и мастерство удостоится прозваний Победителя Драконов и Хозяина Копья. Когда поражение казалось неминуемым, Хума принес отчаявшимся защитникам Добра легендарные Копья Драконов, которые изменили ход событий, победив драконов смерти и отчаяния. Сам Хума, одержав победу над Богиней Тьмы, погиб. Доблесть была самой главной силой в жизни минотавра, и Кэз восхищался Хумой. Вера рыцаря в добродетель мироздания, которую ничто не могло поколебать, изменила минотавра. Кэз поклялся, что поднимет оружие только против того, кто следует путем зла. Это был его обет тому, кого он считал самым великим воином из всех.
С таким обетом, как оказалось, выжить было нелегко. Солдаты, которые чуть не схватили его три дня назад, по сути, были хорошими людьми и пытались очистить свои земли от мародеров и разбойничьих банд, которые разрослись, как сорняки, после того, как армия Владычицы была разгромлена. Вполне разумно с их стороны было заключить, что минотавр, забредший так далеко на юг, был частью этих разрозненных сил. К несчастью, они не дали Кэзу время доказать обратное — верительные грамоты и медальон, выданные ему главами Соламнийского Ордена, были спрятаны в потайном отделении седельных сумок. Впрочем, минотавр сомневался, что его преследователи поверили бы доказательствам, даже если бы у него была возможность предоставить их. У испуганных людей есть дурная привычка сначала убивать, а потом задавать вопросы.
Кэз продолжал прислушиваться, но в ночи воцарилась тишина, нарушаемая только беспокойными движениями его лошади. Тишина сама по себе была зловещей, поскольку стихли даже звуки, обычно связанные с темнотой. Кэз шире открыл глаза.
Что-то зашипело. Буря, неподалеку привязанная к дереву, тревожно забила копытом. Но не было никаких признаков врага из рода людей, впрочем, ни одно из известных Кэзу существ никогда не издавало таких шипящих звуков.
Минотавр вскочил на ноги, держа секиру наготове. Шипение слышалось очень близко, и он был уверен, что нечто скоро окажется перед ним.
И тут все смолкло. Кэз, однако, не мог расслабиться. Неосмотрительный воин — мертвый воин.
— Вот что я получил в поисках уединения, — пробормотал он и фыркнул.
Что-то темное пошевелилось среди деревьев. Кэз поднял секиру и заворчал, но не сделал ни шагу в сторону расплывчатой тени, решив предоставить неизвестному возможность подойти самому.
Существо так и сделало. Лошадь минотавра тихо заржала, когда тень обрела форму.
— О Саргас! — вскричал Кэз, от изумления забывшись и призвав темного Бога, которому поклонялся его народ. Некогда он отрекся от Саргаса ради Бога справедливости Паладайна, покровителя его рыцарского Ордена, но во времена сильного волнения прошлое возвращалось.
Чудовище было огромным. Стоя, оно было, по крайней мере, не ниже Кэза. В темноте минотавр не разглядел никаких особых деталей, но у существа был хвост, и оно походило на странную рептилию, пытающуюся вести себя по-человечьи. Что всего важнее, у существа были длинные страшные когти и пасть, достаточно широкая, чтобы откусить ему голову.
От чудовища отвратительно пахло, и Кэз сморщил нос. Борясь с желанием убежать, минотавр сделал выпад древком боевой секиры туда, где, как он полагал, должен был находиться живот чудовища.
С таким же успехом он мог ударить о скалу, настолько крепка была броня твари.
Острые когти оцарапали ему руки, и Кэз взревел от боли, но, к счастью, его нападение выбило ужасающее существо из колеи. Минотавр преодолел боль и ринулся вперед, стараясь ошеломить зверя, пока тот не пришел в себя. И вновь удар по нему был равносилен удару по каменной стене. Кэзу удалось только защититься от стремительных когтей существа, и ничего больше.
Даже с такого близкого расстояния не было видно, с кем он сражается. Да, это была рептилия, но ни с чем похожим минотавр во время войны не сталкивался. Больше всего существо походило на… но это было невозможно.
Тварь опять двинулась на Кэза, Повернув секиру, он ударил плоской поверхностью обоюдоострого лезвия противника по носу.
Существо зашипело от боли, но не отступило.
Кэз ударил по чувствительному носу снова и снова.
С воем похожее на рептилию чудовище сделало шаг назад. Кэз перехватил секиру так, чтобы вонзить смертоносное лезвие ему в голову, но тварь неожиданно отпрыгнула назад. Она остановилась и завертела головой, как будто услышала зов, затем совершенно неожиданно развернулась и бросилась в лес. Минотавр пустился было следом, но хвост чудовища, словно хлыст, с такой силой ударил его в бок, что Кэз зашатался и с трудом удержал оружие. Затуманенными болью глазами он увидел, как едва различимая тень благополучно скрылась под сенью окутанного ночью леса.
Через несколько ударов сердца боль стало можно выносить. Раны Кэза продолжали болеть, но быстрый осмотр показал, что ему повезло — они оказались неглубокими.
— В чем дело? — пробормотал Кэз. — Меня выследили, на меня напали, но затем нападавший бежал до того, как начался настоящий бой. Крови из носа вряд ли было достаточно, чтобы обратить в бегство эту тварь… Чего она хотела?
Минотавр раздраженно фыркнул. Раньше, до того как Хума научил его терпению, Кэз нашел бы что-нибудь и размял свои тяжелые кулаки, теперь же оставалось только бессильно сжимать их. Он добрался сюда в надежде обрести уединение, убежище, разыскал этот лес, потому что, как было известно, в этих местах живет мало представителей разумных рас, Кэз не был отшельником, но, даже если ты и рожден воином, неплохо время от времени отдыхать и размышлять о жизни.
Чудовище нарушило покой Кэза. Теперь ему предстояло провести несколько следующих дней, думая об его внезапном появлении и постоянно оглядываясь.
Фыркнув, он обернулся взглянуть на лошадь, но той не было — она убежала, испугавшись чудовища. Пошарив вокруг дерева, Кэз обнаружил обрывки веревки.
— Боги покинули меня! — взревел минотавр.
На раны времени не хватало — надо было немедленно отправляться на поиски лошади. Каждая потерянная секунда уменьшала вероятность того, что вернуть животное удастся, а без Бури путешествие Кэза стало бы слишком долгим и тяжелым.
Костер, пока минотавр спал, потух, а чтобы разжечь другой, понадобилось бы лишнее время, поэтому Кэз решил обойтись без факела, надеясь на то, что его слуха и острого зрения для поисков будет достаточно.
Двигаясь по лесу, Кэз постоянно прищелкивал языком, зная, что если лошадь рядом, то откликнется. Соламнийские Рыцари обучали своих лошадей отвечать на свист, но рты минотавров не были приспособлены для извлечения подобных звуков.
Перед самым рассветом, взбираясь на невысокий холм, Кэз услышал доносящийся с другой стороны треск. Достигнув вершины, он остановился и стал всматриваться.
Под холмом среди деревьев что-то двигалось.
Кэз не мог разглядеть, его лошадь это или нет, и, держа наготове секиру, начал спускаться вниз по склону. Раны минотавра продолжали гореть, но он не обращал на это внимания — война приучила и к худшему. Спустившись к подножию, Кэз опять мельком увидел то, что издавало треск, но оно все еще было слишком далеко и к тому же скрыто листвой.
Он все ускорял шаг, потом побежал, пока, наконец, не рассмотрел, облегченно вздохнув, свою лошадь. Животное обрадовалось, увидев хозяина, казалось, оно недоумевало, куда тот делся.
Скрывая раздражение, Кэз позвал лошадь. Та немедленно подошла, обнюхала минотавра и ткнулась мордой ему в плечо. Успокоенный Кэз переложил секиру в заплечный мешок. Он был рад, что сумки целы, а лошадь не ранена. Взяв Бурю за уздечку, минотавр погладил ее по бархатному храпу.
— Ты у меня отважная боевая лошадка, правда? Мне говорили, что ты сможешь выстоять все что угодно! Ха! Ну, я не могу винить тебя в том, что ты убежала от этой проклятой твари, но тебе стоило прихватить с собой меня!
Чувство ужаса внезапно нахлынуло на Кэза. Он быстро осмотрелся, но ничего не увидел. Опять воцарилась полная тишина — та же зловещая тишина, которая наступила, когда на него напало чудовище. Продолжая пристально оглядывать окрестности, минотавр сел на лошадь, испытывая непреодолимое желание оказаться как можно дальше отсюда.
— У меня, должно быть, чудовища в голове, — пробормотал Кэз. — Неужели сейчас, когда война не занимает каждое мгновение моей жизни, все будет вот так? Вскакивать из-за каждого звука — или из-за его отсутствия… Воображать врагов за каждым деревом и скалой… Но, пошла! — рявкнул он лошади.
Животное пустилось было рысью, затем резко остановилось.
Кэз опять попытался заставить лошадь двигаться. Ему очень хотелось убраться из этого места.
— Что с тобой, Буря? Вперед!
На этот раз она подчинилась, но двинулась с такой скоростью, что Кэз начал задумываться, не быстрее ли будет вести Бурю в поводу.
Задул ветер, поднимая опавшие листья, на небе начали собираться тучи, что могло предвещать грозу.
— Саргас тебя побери, животное! — Кэз ударил лошадь пятками. — Вперед, я сказал!
Невероятно, но лошадь пошла еще медленнее.
Черные тучи закружились по небосводу, ветер обезумел и принялся с воем забрасывать лошадь и всадника листьями и сломанными ветками. Кэз прикрыл глаза от жгучей пыли и начал подумывать о том, чтобы остановиться и поискать укрытие.
Словно прочитав его мысли. Буря опять встала. Кэз попытался заставить лошадь двигаться, но она как будто вросла в землю. Придя в бешенство, минотавр решил спешиться, думая, что, может, получится повести животное под уздцы, но ветром его толкнуло обратно в седло.
Кэз снова сделал попытку спешиться, и опять ужасающий ветер словно приковал его к седлу.
— Клянусь клинком Паладайна! Чтобы ветер одолел меня! — Минотавр отпустил вожжи и попытался выпасть из седла.
Ветряная преграда бросила его назад.
Ураган становился все яростнее. Сплошная стена летящих с дикой скоростью листьев и веток полностью перекрыла окружающий мир. Куда бы ни посмотрел Кэз, он видел только листья.
Однако, взглянув вверх, минотавр заметил, что в нескольких футах над его головой воздух чист. Если не считать облаков, которые сгрудились прямо над ним, небо было солнечным и ярким. Кэз оказался в самом центре смерча.
Инстинктивно он потянулся за оружием, сам не понимая зачем. Будучи прирожденным воином, минотавр не разбирался в том, как работает магия, но, столкнувшись с ней, сразу узнал ее враждебную силу. У него также появилось недоброе предчувствие, будто Буря оказалась приманкой, которой неизвестный маг заманил его в ловушку.
«Паладайн! — взмолился Кэз. — Если ты все еще оберегаешь меня, — если предположить, что когда-то так было, — то именно сейчас твоя помощь пришлась бы как нельзя более кстати!»
Вихрь начал смыкаться вокруг минотавра. Теперь всего лишь несколько дюймов разделяли лошадь и всадника от с каждым мгновением уплотняющейся стены из листьев и веток.
Внезапно один лист задел минотавра по носу… и прилип. Кэз потянулся, чтобы снять его, но, к полному недоумению минотавра, тот не отлипал. Второй-лист попал Кэзу на руку и тоже прилип.
Листья покрыли ноги и туловище минотавра, и ни один из них нельзя было стряхнуть. Его лошадь была наполовину погребена под растущим слоем листвы, но, в отличие от Кэза, Бурю это вроде бы не волновало. Животное не двигалось вовсе, словно смирившись со своей судьбой.
Но минотавр сдаваться не собирался. Рыча, он попытался защищаться покрытой коркой из налипшей зелени секирой, но листья носились над ним, под ним и вокруг него, прилипая к лицу и рукам, присасываясь, как пиявки, к коже.
— Чтоб тебе пусто было, маг! — проревел Кэз, прикрывая рот, чтобы не задохнуться. — Выходи, встреться со мной лицом к лицу! Сразись как воин, а не как трус, прячущийся за мерзкими уловками!
Никто не ответил, но минотавр не очень-то на это и рассчитывал. Маги, по его мнению, были коварными слабаками, которые действуют из прикрытия, всегда оставаясь вдали от опасности.
Бешеная атака продолжалась. Листья заживо погребли Кэза, его нос уже был залеплен, один глаз не видел ничего, другой — почти ничего. Минотавр едва мог пошевелиться, дышать приходилось ртом.
Ветер все дул и дул вокруг Кэза. Он отчаянно пытался освободить от зелени рот и нос, но не мог поднять скованную листьями руку больше чем на дюйм или два. Минотавр начал задыхаться.
— Кири-Джолит, Бог справедливости и миропорядка, неужели ты позволишь воину умереть так? — вопросил он в бессильной ярости.
Если ответ и последовал, то Кэз не настолько долго пребывал в сознании, чтобы услышать его.
— Удивительно, что иногда попадается в сети, — произнес в темноте голос. — Я рассчитывал поймать рыцаря, а не минотавра. Захватив лошадь, я подумал, что ее всадником окажется человек. Как глупо с моей стороны.
Кэз пошевелился и вяло отметил, что, хотя и не может ни видеть, ни двигаться, он определенно жив.
— Ага. Наконец-то пришел в себя. Тебе лучше?
Слегка очухавшись, минотавр с трудом приоткрыл веки. То немногое, что ему удалось разглядеть, было туманно, но, по крайней мере, это были не листья — перед глазами возник смутный образ фигуры в мантии, стоящей прямо под ним. Все остальное было настолько расплывчатым, что не стоило даже строить по этому поводу догадок.
— Что ты делаешь в этих местах, так далеко от твоего народа, мой одинокий минотавр? Тебе лучше ответить мне, пока я не потерял терпение и не скормил тебя другому гостю.
«Скормить меня?» — Кэз широко раскрыл глаза. Он находился в магической темнице, прозрачном пузыре, застывшем в нескольких футах над полом. Хрупкий на вид пузырь оказался твердым, когда Кэз надавил на него могучими руками. Минотавр фыркнул и тут же открыл рот от изумления — его оружие исчезло.
— В самом деле, очень простое заклинание, мой коровоподобный друг. Ничего особенного, — произнес голос не без примеси гордости в тоне.
Кэз взглянул вниз на того, кто захватил его в плен.
На нем были надеты знакомые черные как смоль облачения темных магов — Черных Мантий, как называли злых чародеев. Для человека маг был очень высок ростом почти с минотавра, но так худ, что огородное пугало рядом с ним показалось бы упитанным. Лицо чародея походило на обтянутый кожей череп, с которого до пояса ниспадали длинные волосы.
Минотавр нервно поискал взглядом «голодного» гостя и попутно огляделся.
Его темница находилась в пещере, выдолбленной, по всему видно, не природой, а какой-то другой силой. Стены и потолок были гладкими. Странная голубая сфера, зависшая над костлявым магом, освещала помещение.
Вдоль стен тянулись ряды полок со свитками, книгами и предметами, в которых даже Кэз, совершенно не разбирающийся в магии, признал могущественные талисманы.
Под его парящей клеткой в центре пола был выгравирован узор: внутри круга в два раза больше роста Кэза заключались ряды треугольников и пентаграмм. В центре круга прямо под минотавром стояла, маленькая металлическая стойка с верхом, напоминавшим выдолбленную тыкву.
Кэз задышал свободнее. Никаких следов голодного «гостя» не было видно.
Маг хранил молчание, пока его пленник озирался, но теперь он вновь заговорил:
— Как тебя зовут, минотавр?
— Кэз.
— А меня — мастер магии Бренн. — Длинная худая фигура отвесила шутовской поклон. — Ты забрел слишком далеко на юго-запад, мой рогатый друг. Спрашиваю еще раз: что ты здесь делаешь?
Кэз быстро прикинул, что к чему: «Бренн, скорее всего, не стал утруждать себя и тщательно рассматривать снаряжение, поэтому навряд ли заметил тайное отделение, где хранятся соламнийские верительные грамоты и медальон. Это хорошо. Черная Мантия не вел бы себя с таким дружелюбием по отношению к другу Соламнийских Рыцарей».
— Я в бегах с тех пор, как пала Владычица, мастер Бренн, — смело ответил Кэз. — Армия минотавров была рассеяна, войска Паладайна преградили мне путь назад. Я убил рыцаря, украл его лошадь и бежал на юг.
— Почему ты не умер, сражаясь, как хорошая корова?
Кэз заворчал, ему с трудом удалось не потерять самообладание. Если бы он был свободен, за такое оскорбление его секира уже снесла бы голову мага с плеч.
— Дело было проиграно, — объяснил минотавр. — Битва закончена. Я подумал, что лучше сберечь себя для того дня, когда я смогу пригодиться.
Бренн улыбнулся:
— А твоя голова посветлее, чем у большинства твоих родичей.
Кудесник щелкнул пальцами, и Кэз очутился на каменном полу. Взглянув вверх, он увидел, что магическая темница исчезла. Остались только узор на полу, стойка и, конечно, Черная Мантия.
— Как ни странно, Кэз-минотавр, но ты попал в правильное место. И ты мне в скором времени пригодишься.
— А где это правильное место находится? — поинтересовался Кэз.
— В горах. Неподалеку от того места, где я тебя нашел, — ответил Бренн. — Тебе повезло, мой рогатый друг. Если бы ты был рыцарем, как я предположил сначала, ты был бы мертв. Я слишком близок к успеху, чтобы позволить кому бы то ни было проникнуть в мои тайны. — Худой как щепка маг на мгновение запнулся, затем спросил: — Скажи мне, минотавр, не видел ли ты что-нибудь… необычное… в лесу?
— Что ты имеешь в виду, мастер Бренн?
Чародей раздраженно нахмурился:
— Если бы видел, ты бы понял, что я имею в виду.
Кэз был уверен, что Черная Мантия говорит о чудовище, но он предпочел не делиться подробностями своей встречи с хозяином: «То, о чем не знает Бренн, может послужить к моей выгоде. Имеет ли маг что-нибудь общее с чудовищем? Если да, то что? И где оно?» Кэз как раз задумался, насколько опасно пытаться разузнать больше, когда скорбный вопль разнесся по лаборатории мага. Звук напомнил Кэзу женские рыдания, но каким-то шестым чувством он понял, что кричит не человек. Вопль лишал присутствия духа, был ужасен и чрезвычайно печален.
Бренн вполне спокойно кивнул, услышав этот звук, и произнес загадочные слова:
— Она проснулась. Сейчас она должна быть более покладиста.
— Она? — пробурчал минотавр.
— Пойдем. Я тебе покажу. — Бренн направился было к выходу из пещеры, но вдруг остановился и резко обернулся. Внимательно взглянув на минотавра, он приказал: — Вытяни руки!
Кэз повиновался.
Неожиданно в руках у него оказалась его секира.
— Так ты будешь чувствовать себя увереннее. Будь с ней поосторожнее.
Маг повернулся к минотавру спиной и пошел дальше. Кэз поднял оружие, подумав о том, как хорошо было бы разрубить череп мага на две ровные половинки, но решил не делать этого, поскольку чувствовал, что нападать лучше и не пытаться: раз Бренн вернул топор, значит, ничего не боялся.
Делать было нечего, и минотавр последовал за чародеем.
Сияющая сфера плыла перед ними, освещая путь. Кэз шел за долговязым магом через лабиринт туннелей, ведущих из одной пещеры в другую, пока они не пришли в зал, который был больше всех остальных.
Бренн приостановился на входе, опершись ладонью на каменную стену, и повернулся к минотавру:
— Думаю, что лучше будет, если ты постоишь так, чтобы тебя не было видно. Ее отвлекает любая малость. — Он слегка прищурился. — Не выходи.
Сделав такое предупреждение, Бренн вошел в помещение, голубой свет последовал за ним. Кэз был более чем доволен, что остался сзади, но все же ему было интересно взглянуть на другого «гостя» Черной Мантии. Стоя у стены, большой и сильный минотавр вглядывался в глубь пещеры.
— Ну-ну, дорогая! — позвал Бренн. — Я думаю, теперь все вырисовывается в более ярком свете, ты согласна?
Огромная голова рептилии поднялась с пола пещеры, и на Бренна воззрились сияющие глаза серебряного дракона. За всю жизнь Кэз никогда не видел столь открытой ненависти и отвращения.
— Мне нужны… мои дети, ты, злобный… злобный изверг! — прорыдал серебряный дракон тихим, полным муки голосом, и минотавр понял, что это самка.
На Кринне больше не осталось драконов, они все исчезли после того, как рыцарь Хума нанес поражение наводящей ужас Такхизис. Все драконы, и сторонники Темной Королевы, и слуги сияющего Паладайна — ее победоносного врага, — покинули этот мир.
Кэз недоумевал, почему именно этой драконице забыли сказать, что она никак не должна здесь находиться.
Серебряная драконица была огромна — Кэз никогда не видел такого большого дракона вообще, а уж самки — тем более. Бренн был не более чем песчинкой для такого величественного существа, однако драконица не предприняла никаких враждебных действий по отношению к мастеру магии. Минотавр осмелился приблизиться на один шаг, чтобы получше рассмотреть драконицу.
Она была тяжело ранена — глубокие зловонные язвы покрывали массивное тело, крылья были оборваны, один глаз открывался только наполовину и явно плохо видел. Раны в основном были получены давно и не излечены. Если об этом не позаботиться в ближайшем будущем, понял Кэз, то почти неминуемо они приведут к медленной, мучительной смерти.
Минотавру пришлось признать, что темное могущество мага во сто крат сильнее, чем он думал. Бренн, скорее всего, не мог нанести такого вреда… по крайней мере, Кэз полагал, что нет… но даже тяжело раненная серебряная драконица должна была оказаться ужасной силой.
— Твои дети невредимы, как ты прекрасно видишь, госпожа, — сказал Бренн, вытягивая руку и на что-то указывая.
Минотавр постарался рассмотреть, на что именно, но с места, где он стоял, ничего не было видно.
«Неужели у мага есть еще и клетка, полная молодых драконов?» — ошарашено подумал он.
— Изверг! — простонала серебряная драконица.
Бренн скрестил руки:
— И ты можешь так говорить, госпожа, притом что я любезно позволяю тебе глядеть на твои драгоценные яйца, когда тебе заблагорассудится? Я бы назвал это, скорее, проявлением доброты с моей стороны.
— Доброты?  — Драконица напряглась, но, как раньше Кэза, ее удерживали на месте невидимые магические путы, и через мгновение сверкающая драконья голова опустилась на землю.
Минотавр испугался, что она умирает.
— Доброта… — прошептала драконица. — Пытка… это… это ты имеешь в виду, смертный! Поместить мои яйца там, где я могу видеть их… но не… не могу прикоснуться! Яйца, которые… которые ты украл из… моего логова!
— Ну, госпожа, мне показалось, что о них никто не заботится. Я хотел предоставить им хороший дом, — усмехнулся Бренн. — И тебе прекрасно известно, моя дорогая, что я сделал очень выгодное предложение и что ты сможешь вновь заботиться о своих детях дня через два, самое большее через три! Дай мне то, что я хочу, и обещаю, твои яйца будут возращены.
— Как… как я могу поверить тебе?
Чародей пожал плечами:
— Верь чему хочешь, госпожа, но или соглашайся на мое предложение, или…
Бренн, должно быть, наложил какое-то заклинание на спрятанные яйца, потому что раненая драконица внезапно возобновила попытки вырваться:
— Нет! Не делай им больно!
— Ну?
— Да! — прошипела несчастная, обратив горящий взор к чародею в черной мантии, — Ты победил, злодей! Я сделаю, как ты хочешь, но… — Драконица содрогнулась от боли. — Если ты навредишь, я найду способ уничтожить тебя!
Бренн засмеялся:
— Из меня получится не очень-то хорошая еда. Одни хрящи, и никакого достойного мяса.
— У тебя… теперь есть мое слово, человек. Чего ты хочешь от меня?
— Это ты узнаешь завтра, госпожа. — Бренн поклонился. — А теперь моего внимания требуют другие дела. Советую отдохнуть. Тебе понадобятся силы.
Серебряная драконица больше не обращала на него внимания. Ее взгляд обратился в сторону — куда, Кэз не мог видеть, — очевидно, к яйцам. Несмотря на слабость, она вытянула шею в том направлении.
Кэз внимательно следил за магом, его руки непроизвольно сильнее сжали секиру, но минотавр заставил себя сдержаться, опасаясь магии Бренна.
— Но придет время, когда тебе будет не до охраны, мастер Бренн, — пробормотал Кэз. Ему только оставалось дожить до того момента.
Вернувшись к проходу, Бренн устало навалился на стену. Содержание дракона в заключении явно стоило ему значительных усилий. Сделав пару вдохов, маг выпрямился и прошел мимо Кэза.
— Пойдем, — велел Бренн.
Они прошли с дюжину шагов, когда минотавр решил заговорить:
— Как тебе удалось захватить в плен дракона?
— Она была так слаба, что это было нетрудно. Я застал ее врасплох, когда ее внимание было занято другим. Вот и все, что я считаю нужным сказать по данному вопросу. — После недолгого молчания Бренн заговорил о другом: — Я покажу тебе, где находится твоя лошадь. Там же будет и твое жилье. Если ты голоден, могу показать тебе, где можно найти пищу. Думаю, я достаточно щедр. Все, что я прошу взамен, — это твое послушание. Достаточно справедливо?
Кэз состроил гримасу. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжать играть роль благодарного пленника.
Минотавр поел и позаботился о своей лошади. Его жилье представляло собой небольшую пещеру, в которую можно было попасть со стороны горы через туннель, но она была открыта также и внешнему миру. Кэз подумал было о том, чтобы убежать, но, дойдя до входа в пещеру, обнаружил, что край заканчивается отвесной скалой высотой в несколько сотен футов. Ускользнуть отсюда было невозможно.
Он точил секиру, размышляя о структуре туннелей, через которые они проходили, когда вошел маг. Бренн казался погруженным в свои мысли.
— Пойдем со мной. Мне необходима твоя сила. Возьми секиру.
Действуя как готовый повиноваться солдат, Кэз последовал за Бренном через лабиринт подземных переходов. По пути минотавр запоминал, куда они идут и где поворачивают, уверенный, что, если ему представится хоть какая-то возможность бежать, будет полезно знать дорогу через владения чародея.
Они вернулись в слабо освещенную лабораторию мага. Кэз с отвращением разглядывал магический рисунок на полу и металлическое приспособление, стоящее на нем, — минотавру очень хорошо запомнилась темница.
Бренн тоже рассматривал рисунок.
— Теперь, когда у меня есть ее слово, я больше не могу ждать. Оно избежало всех моих ловушек. — Он больше говорил сам с собой, чем обращался к минотавру. — Нет никаких признаков того, что оно все еще существует. Мне придется применить чрезвычайные средства и попытаться сейчас привести его сюда. — Не глядя на своего спутника, Бренн добавил: — Встань в сторону и делай в точности то, что я тебе скажу.
Маг высоко поднял свои костлявые руки.
Пузырь — точно такой же, в каком находился Кэз, — образовался прямо над металлическим приспособлением. Сначала пузырь был не больше яйца, затем вырос до размеров дыни, затем еще больше, пока его диаметр не стал больше длины руки Кэза. Минотавр, ощутив звон в ушах, взял секиру на изготовку, хотя и не был уверен, что здесь может пригодиться оружие. Пузырь продолжал расти. Кэз даже подумал, не заполнит ли он все помещение.
Затем он заметил что-то в центре пузыря и прищурился, чтобы лучше рассмотреть. Внутри находился деревянный ящик — простой сундук без украшений, — который рос по мере того, как рос пузырь.
Когда он стал величиной почти с минотавра, Бренн щелкнул пальцами в сторону пузыря. Прозрачная сфера подплыла к магу и опустилась к его ногам. Едва коснувшись пола пещеры, пузырь исчез — остался один сундук.
Еще одним щелчком пальцев Бренн открыл крышку ящика и вынул оттуда несколько твердых на вид черепков — возможно, от какой-то глиняной посуды. Он внимательно осмотрел каждый осколок, особенно края, потом, аккуратно держа черепки в руках, сделал шаг назад.
Крышка закрылась, сундук начал подниматься. Вокруг него снова образовался пузырь, и весь процесс, за которым только что наблюдал Кэз, повторился, только в обратном порядке. Пузырь и сундук вернулись на свое место над металлическим приспособлением и стали постепенно уменьшаться, пока не исчезли.
Бренн ступил в начертанный на полу узор в тот момент, когда пузырь исчез, и принялся складывать осколки в большую чашу на вершине магического устройства.
Вскоре проступила настоящая форма объекта. И это оказалась отнюдь не глиняная посудина, как сначала предположил Кэз.
«Яйцо! Он восстанавливал разбитое яйцо! Яйцо столь огромное и своеобразное, что оно может быть только яйцом…»
— Дракона!
Кэз не сразу понял, что последнее слово произнес вслух. К счастью, Бренн с головой ушел в свое занятие и не обратил на это внимания. Маг накладывал на яйцо заключительные штрихи. Закончив и выйдя за пределы магического рисунка, он обратился к минотавру;
— Теперь могут пригодиться твои умения, друг мой. Приготовься.
У Кэза не было времени размышлять, что делал Бренн со скорлупой драконьего яйца, — в центре помещения уже начало что-то происходить. Еще один пузырь — на этот раз красноватого оттенка — образовался вокруг скорлупы, разрастаясь все больше и больше, пока не стал таким огромным, что в него с легкостью поместились бы и минотавр, и маг.
Бренн протянул почти бесплотную руку к пузырю и произнес что-то. Его глаза свирепо засверкали, кожа на лице, и без того туго натянутая, натянулась еще больше — Кэз даже подумал, что она вот-вот лопнет, обнажив череп.
Яичная скорлупа задрожала.
Бренн вытянул вторую руку. На его лбу выступили капельки пота, ввалившиеся глаза горели ярким пламенем.
— Где бы ты ни был, ты должен прийти ко мне! — закричал чародей. — Узами твоего рождения нельзя пренебречь!
Над восстановленной скорлупой в пузыре поднялись и закружились, образуя облако, струйки дыма.
Кэз моргнул. Он мог поклясться, что на мгновение увидел в облаке руку.
Фигура медленно образовывалась над скорлупой, которая, казалось, растворяется по мере того, как нечто поверх нее уплотняется. То, что это существо не было человеком, стало ясно почти стразу, но оно не походило ни на одну из тварей, когда-либо виденных Кэзом. У существа были крылья и длинный могучий хвост, оно стояло в пузыре согнувшись, и казалось, пребывало в нерешительности, стоять ему на двух ногах или на четырех. Если бы тварь встала в полный рост, то оказалась бы выше Бренна и, возможно, даже Кэза, к тому же не надо было обладать острым зрением, чтобы понять — она раза в два тяжелее минотавра.
Кэз в потрясении и изумлении глядел на существо. Это было то чудовище, которое напало на него в лесу, — минотавр узнал его по ушибленному и кровоточащему носу. Да, именно с ним он и сражался.
Тварь внутри пузыря Бренна открыла змеиную пасть и разразилась ревом… По крайней мере, так показалось Кэзу — из пузыря не послышалось ни звука. Существо застучало в стенку своей камеры и стало почти похожим на человека.
Это был дракон… но и не дракон. Минотавр знал о способностях серебряных драконов менять облик, но существо внутри пузыря выглядело так, как будто в середине перевоплощения повредилось рассудком и не смогло вернуться в свое изначальное состояние.
Бренн подошел к месту, откуда чудовище могло его видеть, и глаза твари тут же вспыхнули лютой ненавистью. К счастью для мага, пузырь был достаточно крепок и чудовище при всем желании не могло пробить его.
— Рычи, сколько хочешь, мой человек-дракон, — заметил Бренн. — Твоя мать никогда тебя не услышит.
«Мать?» — Кэз внимательнее присмотрелся к чешуйчатой шкуре твари. То, что он принял за серый цвет, оказалось в действительности тусклым серебром!
Это нечто было одним из детей серебряной драконицы! Никаких других объяснений быть не могло, хотя Кэз никогда не видел дракона, который бы так выглядел. В нем было слишком много от человека…
«Что же сделал проклятый маг? — недоуменно думал минотавр. — Что за подлое колдовство затеял?»
— Хорошо. Скорлупа притягивает, — отметил Бренн. Он обошел вокруг своего творения, рассматривая его, как ребенок рассматривает только что подаренную ему зверюшку. — Немного дальнейших искажений, но заклинание еще не полностью разрушилось. Однако еще несколько дней и… Да, думаю, я все-таки был прав, — пробормотал маг.
Кэз больше не мог сдерживаться:
— Ты сотворил это создание?
— Несколько разочаровывает, да? Интересно, но не совсем то, чего мне хотелось, а я терпеть не могу оставлять что-либо незавершенным. Другая проблема в том, что моя магия не в силах долго оказывать на него воздействие. Еще три-четыре дня, и заклинание бы потеряло силу. Тогда у нас не было бы ни этого существа, ни молодого дракона, ничего, кроме мерзкого месива. Если бы она не сдалась, я бы оставил его на свободе до окончания срока действия заклятия — и его бы разорвало на части. Теперь, когда я заручился ее содействием, можно все исправить. Я могу приниматься за других.
— Так это было одно из драконьих яиц?
Бренн закончил осмотр человека-дракона и задумчиво поглядел на минотавра:
— Конечно. Совсем недавно снесено. Это была моя первая попытка. Он очень силен. Разорвал на части прекрасную железную клетку, в которой я его держал, и убежал в лес. Я в это время был в другом месте.
— Поэтому ты украл яйца? Ради этого существа? — спросил Кэз.
— Идея была не моя — одного старого приятеля, который стал жрецом Владычицы Тьмы. Он как-то раз обмолвился при мне, что было бы чудесно обманом заставить служить Такхизис самых могущественных слуг Паладайна. Самое лучшее, как можно сломить их боевой дух, — превратить их детей в существа, преданные Тьме, — Выражение лица Бренна стало почти мечтательным. — Однако его силы не хватило на выполнение этой задачи, и он погиб в ходе экспериментов… Глупец. — Чародей покачал головой. — Жрецы! Они слишком ограничены своим фанатичным религиозным рвением. Маг же, с другой стороны… ну, ты ведь видел, чего я добился!
— Не того, чего намеревался! — прорычал Кэз. Это наблюдение, судя по всему, ничуть не задело чародея.
— Нет, но в отличие от Авгуса, моего бедного непогребенного друга, я понимаю предел своих возможностей… и нахожу пути преодолеть его. Она даст ту дополнительную силу, которая мне нужна, — Бренн обошел магический рисунок и присоединился к Кэзу. Он шел намного медленнее, чем раньше, и был явно утомлен. — У нас завтра трудный день, минотавр. Мне надо набраться сил для заклинания, которое я хочу наложить. Физические усилия выпадут на твою долю. Поэтому сейчас тебе лучше пойти спать. Когда придет время, я позову тебя.
Минотавр послушно поклонился:
— Да, мастер Бренн.
— Поскольку ты пока еще не сможешь найти дороги, я дам тебе вот это, оно проводит тебя в твои покои. — Протянув руку к шару голубого света, маг щелкнул пальцами. Тот замерцал, а затем разделился на две одинаковые сферы. Одна из них переместилась к изумленному Кэзу и застыла над ним, — Свет покажет тебе дорогу, пока ты не доберешься до своего места. После этого он потухнет, и ты останешься в полной темноте.
«Предупреждает, чтобы я нигде не бродил», — подумал Кэз, кивая в знак понимания.
Бренн вновь перевел взгляд на свое чудовищное творение и бросил:
— Можешь идти.
Кэз пошел было прочь, но внезапно почувствовал что-то, от чего шерсть у него на затылке встала дыбом, и оглянулся. Маг не отводил взгляда от существа в магическом пузыре. Минотавр нахмурился, затем случайно взглянул на человека-дракона.
Тот следил за ним.
Кэз быстро двинулся по коридору, ни разу больше не оглянувшись, и, только сделав несколько шагов по туннелю, подальше от лишающего силы духа взгляда чудовища, остановился. Давно никто так не пугал его, как это существо, чей голодный разумный взгляд пронизывал до глубины души. Бренн сотворил нечто коварное, нечто, чей внутренний мрак, возможно, даже сам чародей полностью не осознавал.
Кэз не любил магию — секира был против нее бессильна, однако Кэз знал, что не может уйти, не уничтожив сначала творение Бренна. Подумав о том, каковы его шансы преуспеть в столь безумном предприятии, он безнадежно фыркнул.
«Шансы в самом деле крайне малы! Надо быть самоубийцей и законченным глупцом, чтобы серьезно думать о чем-нибудь, кроме того, чтобы бежать при первой возможности!» — выругал себя Кэз и тут же шепотом произнес:
— Сохрани меня Паладайн!
Приняв решение, минотавр понял, что выбора у него и не было: нельзя позволить Бренну продолжать безумные эксперименты, надо действовать.
«Боги, — решил он, — здесь и сейчас действительно всеми силами стремятся связаться со мной… и на этот раз это им, скорее всего, удастся!»
Память не подвела его. Кэз был доволен тем, что через несколько часов, несмотря на полную темноту, он смог повторить свой путь. Только один раз за всю дорогу минотавр повернул не туда и то почти сразу же исправил свою ошибку.
Кэзу очень хотелось воспользоваться самодельным факелом, но свет мог его выдать. Минотавр был почти уверен, что усталый Бренн сейчас спит, но в любом случае у него не было выбора. Кроме того, Кэз рассчитывал, что темнота укроет его.
Он испытывал огромное искушение под покровом ночи напасть на Бренна, но знал, что ни один маг не отправится спать без какого-нибудь защитного заклинания, поэтому решил пока оставить чародея в покое.
Кэз был уверен, что помочь ему может только драконица.
Он повернул за угол и увидел впереди тусклый свет. Сначала минотавр решил, что ошибся и что Бренн все еще бодрствует, однако не сразу, но все-таки понял, что свечение исходит из пещеры, где заключена серебряная драконица. С большей уверенностью он подошел к входу и заглянул внутрь.
Драконица лежала неподвижно, и Кэз испугался, что она уже умерла, но затем увидел, как она пошевелилась, явно от боли. Понимая, насколько тяжелы раны драконицы, он не переставал восхищаться ее волей к жизни.
Все остальные драконы покинули этот мир, но эта осталась, не желая воспользоваться временем и залечить свои раны, и все из любви к своим детям.
Кэз был возмущен тем, что Бренн сделал с одним из детей серебряной драконицы и должен был сказать правду… если, конечно, она поверит хоть одному его слову. Последнее было самой уязвимой частью плана, которая могла не сработать.
Минотавр двинулся к драконице… и налетел на невидимую преграду.
Изрыгая проклятия, он стукнул по ней кулаком и пробормотал:
— Что теперь?
Обескураженный минотавр немного отошел и принялся высматривать, нет ли другого входа ближе к дракону. Двигаясь, он приложил руку к каменной стене пещеры и ощутил странную дрожь. Удивившись, Кэз отдернул руку и тут же вспомнил, что Бренн два раза касался стены: один раз перед тем, как войти в темницу драконицы, во второй — после того как вышел из нее. Только сейчас минотавр понял, что маг делал это не просто так.
Кэз попытался нащупать невидимую преграду, но она исчезла.
Минотавр быстро вошел в пещеру и с некоторыми колебаниями приблизился к гигантской пленнице.
— Ты пришел… тихо… среди ночи, — неожиданно раздался едва слышный голос. — Маг… обзавелся новым слугой. Тебе не следует… находиться здесь без… без твоего хозяина, минотавр. Я могу разорвать тебя… разорвать тебя на части.
Быть проглоченным тем самым существом, которое он собирался спасать, не входило в планы Кэза.
— Я тоже пленник, о Великая. Предками клянусь, то, что я сейчас скажу тебе, — правда. Я даю тебе слово чести.
— Минотавры славятся тем… тем, что всегда лгут. Для пленника у тебя очень… очень длинные путы.
Кэз фыркнул;
— Как и ты, мастер Бренн слишком поспешил с выводами.
— Зачем тогда… ты пришел… ко мне?
Может, драконица и не поверила ему — пока, — но она, несомненно, знала достаточно о чести минотавров, чтобы хотя бы выслушать его.
— Чтобы вызволить тебя отсюда. — Только произнеся эти слова, Кэз осознал, как нелепо они звучат. Он пытался спасти дракона. — Мне нужна твоя сила, чтобы покончить с этим.
— Даже если бы… я и поверила тебе… я не могу… бежать без моих детей, минотавр. Я не уйду без… без них. — Серебряная драконица несколько раз передернулась, произнося эти слова. Она повернула голову и указала на стену перед собой, ту, которую Кэзу не было видно от входа. — Посмотри туда… Только… только мне до них не дотянуться.
Кэз проследил за ее взглядом, и его глаза расширились. Там, в углублении в каменной стене, лежали шесть больших кожистых яиц, точь-в-точь таких же, как то, разбитое на куски, которое собирал Бренн.
«Странно, что маг положил яйца сюда, ведь ему придется забрать их для своего эксперимента. Как он мог надеяться на помощь драконицы после того, как та увидит, что они один за другим исчезают?» — удивился минотавр.
Драконица повернула голову к Кэзу:
— Они были только-только снесены, когда он… он… украл их. Прошло время, но его проклятые заклинания… сохранили их в изначальном виде.
Минотавр фыркнул:
— Как это ему удалось захватить их?
— Нам пришлось отправиться на битву и оставить их на некоторое время. Ужасная битва, как видишь. Мне помог вернуться назад мой супруг, и мы обнаружили, что они исчезли! — Она скривилась от боли. — Я и мой супруг поклялись, что только смерть разлучит… разлучит нас с вашими детьми, — Драконица ненадолго умолкла, собираясь с силами, потом заговорила снова: — Кажется, мне придется выполнить… этот обет. Я не могу ни помочь сама, ни принять помощь. Однако, если ты хочешь сделать мне одолжение, минотавр, спаси моих детей.
Кэз поборол разочарование, уговаривая себя, что драконица слишком слаба и не может ему помочь. Он внимательно осмотрел яйца и понял, что не может бросить их и обречь на ту же судьбу, которой уже удостоилось одно яйцо, не может позволить Бренну сотворить еще таких же уродцев… даже если для этого придется их уничтожить.
Но, осмелившись, наконец, подойти к яйцам, минотавр не сумел проникнуть в углубление. Поднося к нему руку, он ощущал только шероховатую каменную поверхность, а с закрытыми глазами не мог даже отличить, где заканчивается стена.
Кэз прощупал края углубления, пытаясь найти какие-нибудь механические средства, чтобы открыть его, как это получилось с входом, но ничего не обнаружил. Он уже подумывал о том, чтобы воспользоваться секирой, но вовремя сообразил, что шум, несомненно, разбудит колдуна и что, скорее всего, этим ничего не добьешься, только сломаешь оружие. Потерпев неудачу, минотавр повернулся к драконице:
— Ты ничего не можешь с этим сделать?
— Неужели я оставалась бы здесь, если бы могла, — вздохнула она. — Остается только надеяться, что маг сдержит свое слово и… отдаст их.
— Ничего подобного он не сделает, — проворчал Кэз. — Он намеревается взять яйца и использовать твою силу для того, чтобы превратить твоих детей в покорные ему гнусные создания!
Драконица подняла голову:
— Даже этого он не сделает — не посмеет!
— А тебя не удивляло, почему здесь не все яйца? — спросил минотавр.
Теперь она проявила подозрительность:
— Что это за шутки? Все мои яйца… здесь. Я их вижу.
— Что? Не может быть! — Кэз был поражен.
— Но это так. — Драконица оглядела его. — Что бы ты ни замышлял, тебе это не удалось. Возможно, тебе следует вернуться к своему хозяину.
— Клянусь Паладайном! Послушай.
Но не успел минотавр закончить, как послышался другой голос:
— Кэз, я ведь приказал тебе не мучить нашу гостью! Тебе следует поучиться послушанию!
Около входа стоял Бренн. Кэз выругался про себя: надо быть законченным глупцом, чтобы не подумать, что здесь предусмотрены какие-нибудь магические ловушки.
Минотавр потянулся к секире, но не смог пошевелиться. Серебряная Драконица посмотрела на него с еще большим отвращением, и Кэз понял, что теперь она ни за что ему не поверит.
— Тебя придется наказать, — продолжал Бренн.
Вокруг минотавра образовался пузырь, плавающая сфера, такая же, в какую бил заключен человек-дракон.
Теперь он мог двигаться, но куда ему было идти? Едва минотавр об этом подумал, как с пузырем стали происходить зловещие изменения — он начал сжиматься! Скоро верх сферы коснулся рогов Кэза, а стороны придвинулись так близко, что он мог дотронуться до них пальцами разведенных в стороны рук.
Быть медленно раздавленным до смерти в магическом пузыре — недостойная воина смерть. Минотавр попытался разбить пузырь рогами, но понял, что они скорее сломаются, чем сфера разобьется.
Не в состоянии сделать что-либо еще, Кэз принялся проклинать Бренна именами всех Богов; которых только мог вспомнить, затем стал перечислять злобному чародею, что сделает с ним, когда освободится. Неважно, что Бренн не слышал его, — минотавр был вполне уверен, что маг поймет, о чем он говорит.
Бренн, видимо, действительно все понял. Когда Кэз набирал в легкие воздуха, маг указал на него пальцем. Воздух застрял у минотавра в горле.
Через мгновение он потерял сознание.
Кэз пришел в себя и быстро огляделся по сторонам. Он все еще находился внутри проклятого пузыря Бренна, но его местонахождение изменилось. Теперь он завис в одном из углов лаборатории Черной Мантии неподалеку от огромного магического рисунка, над которым все еще покачивалась другая сфера. Человек-дракон Бренна покачивался в опасной близости, глядя на минотавра так, как будто ничего больше в мире не существовало. Время от времени существо моргало или на мгновение высовывало раздвоенный язык, но в остальном было неподвижно.
— Оценивай меня сколько хочешь, ящерица, — прорычал Кэз, не заботясь о том, что тварь не слышит, а возможно, и не понимает его. — Я не из той еды, которая сама идет в пасть!
Человек-дракон не обратил внимания на рев Кэза и продолжал глядеть на него.
Кэз не знал, сколько времени прошло до того, как вошел Бренн, — может, час, а может, и два.
— А, вы оба проснулись! — заметил маг. Некоторое время он разглядывал человека-дракона, который внезапно вновь принялся рычать и царапать стенки шара, потом повернулся к Кэзу. Щелчок пальцами — и сфера подплыла к Бренну.
— Ты, наверное, заметил, что можешь меня слышать и больше ничего.
Так оно и было. Несмотря на то, что человек-дракон много раз открывал рот и, судя по всему, издавал страшный рев, в пещере было тихо, кроме тех моментов, когда говорил чародей.
Бледный как мертвец Бренн улыбнулся Кэзу:
— В некотором роде ты все упростил для меня. Признаю, что чувствовал бы себя виноватым, жертвуя таким полезным воином, как ты, если бы не обнаружилось, что ты предатель. Представьте себе! Минотавр с совестью!
— Тебе что, известно это слово?
— Ты еще и дерзишь? Хорошо. Значит, когда придет время, ты будешь хорошо драться. Бой будет забавен, хотя исход его предрешен.
«Бой?» — Кэзу не понравилось, как это прозвучало.
— Что за бой?
Бренн повернулся и прошел обратно к магическому узору. Сфера минотавра следовала за ним.
— Когда я сказал, что ты появился вовремя, я это и имел в виду. Я старался придумать способ проверить силу моего творения — после того как опять поймаю его, — и тогда в мои руки попал ты. Изначально я намеревался сделать так, чтобы ты расслабился, успокоился и, когда придет время, был бы в наилучшей форме. Тогда, конечно…
— Ты задумал заставить меня сражаться с этой тварью? — проревел Кэз, указывая на рычащего человека-дракона.
— Я думал, что это ясно, даже тебе, — заметил маг, глядя на Кэза с некоторым удивлением. — Надеюсь, что в бою ты соображаешь лучше, особенно учитывая то, что тебе придется сражаться без оружия.
Кэз отпрянул. Секира исчезла. Он гневно посмотрел на Бренна, который показал на один из ближайших столов. Оружие минотавра теперь лежало там.
Кэз перевел взгляд с Бренна на человека-дракона, затем опять на чародея:
— У тебя такие представления о справедливом бое?
Маг осмотрел свое творение, продолжавшее скрестись в стенки пузыря когтями длиной почти с ладонь минотавра. Человек-дракон широко распахнул пасть, обнажив острые клыки. После некоторых раздумий Бренн обернулся к Кэзу:
— Нет, но это удовлетворит мое любопытство.
— Освободи меня, и я удовлетворю твое любопытство!
Маг улыбнулся:
— Думаю, время начинать.
Пузырь, в котором находился Кэз, отлетел на несколько ярдов. Другая сфера тоже отодвинулась от магического рисунка. Бренн взглянул на узор и поднял тощую руку.
Появился третий пузырь, а в нем огромный сундук, из которого Бренн вытаскивал осколки яйца.
Бренн направил пузырь к себе. Как и раньше, сфера исчезла, едва коснувшись пола пещеры, — остался один сундук. Чародей открыл его, заглянул внутрь и, удовлетворенно кивнув, вытащил свою добычу. Сначала Кэз не мог разглядеть, что тот держит, но, когда высокий маг выпрямился во весь рост, понял — еще одно яйцо серебряной драконицы.
— Обман! — ахнул Кэз. — Теперь я понимаю! Яйца, к которым она стремится всей душой, всего лишь иллюзия! Неудивительно, что преграда казалась сделанной из камня!
Бренн взял яйцо так, чтобы Кэз мог его рассмотреть.
— Конечно. Мне была нужна приманка, но я не собирался рисковать своей добычей. Яйца драконов не так-то легко найти. — Он опустил свой груз. — Это и в самом деле просто. Ее собственная одержимость питает иллюзию, так же как ее собственная сила питает связывающее ее заклинание. Зачем тратить свою энергию, когда я могу воспользоваться чужой? После неполной удачи моей первой попытки я решил перестать скрываться от нее и заманил в собственные владения. Видишь ли, если одного вида магии недостаточно, то два вида, соединенные вместе, непременно достигнут успеха. Когда я только начинал, мне хотелось создать армию, но, поскольку остальные драконы исчезли, я удовлетворюсь своей небольшой командой и сознанием того, что преуспел там, где остальные потерпели неудачу.
— Знал я когда-то мага вроде тебя, — прорычал Кэз. — Гален Дракос его звали. Теперь он мертв, хвала Паладайну!
Бренн засмеялся. Затем он положил яйцо обратно в сундук, закрыл крышку и, засунув руку за ворот мантии, вытащил драгоценную подвеску — Кэзу бросился в глаза яркий блеск вправленного в нее изумруда.
Маг сосредоточил внимание на человеке-драконе, который возобновил атаки на заключавший его пузырь, и отправил сферу на ее изначальное место над металлической стойкой в центре рисунка, потом, сделав глубокий вдох, положил обе руки на талисман и закрыл глаза.
— Время пришло, госпожа, — тихо сказал он. — Ты знаешь, чего я жду от тебя!
Кэз почувствовал мощную силу, но Бренн показался разочарованным. Он открыл глаза:
— Твои дети, госпожа! Помни о нашей сделке!
Мощная волна магии захлестнула Кэза. Он замотал головой и застонал от боли. Бескровное лицо Бренна осветилось, изумруд засиял.
Внутри пузыря человек-дракон схватился за горло, явно испытывая страдания, по его телу прокатилась судорога. Кэз нагнулся, прижавшись носом к стенке своей темницы, чтобы не упустить ни одной детали происходящего.
Сила продолжала перетекать от драконицы к Бренну. Драконы были существами, наделенными магической силой, и чародею удалось захватить серебряную только потому, что та была тяжело ранена. Изменение дракона — даже еще не вылупившегося из яйца — противоречило естественной магии легендарной расы. Эта задача была тяжела для любого мага, даже для самого могущественного.
Кожа человека-дракона отваливалась мерзкими кусками, — это напомнило Кэзу, как сбрасывают шкуру змеи, — но, вместо того чтобы стать меньше, существо начало расти. Человек-дракон так сильно страдал от ужасной боли, что минотавру стало почти жаль его.
Жалость, однако, улетучилась, как только он вспомнил, что вскоре ему предстоит сражаться с чудовищем.
С каждым отваливавшимся куском тварь все больше походила на человека. Ее морда становилась все короче, пока не стала почти такой же, как у минотавра, передние лапы превратились в когтистые руки, хвост укоротился, а крылья почти исчезли. Несмотря на изменения, Кэзу не казалось, что шансов на победу у него прибавилось. Человек-дракон не только стал больше, чем раньше. Теперь его глаза стали смотреть по-настоящему осмысленно. И это был взгляд воина.
«С воином, или чудовищем, или с обоими вместе, я сражусь с тобой не на жизнь, а на смерть!» — пообещал Кэз. Он был вполне уверен в том, что битва скоро состоится. Существо все еще продолжало изменяться, но метаморфозы становились все незначительнее. Впервые человек-дракон, казалось, обратил внимание на свой собственный вид. Он внимательно рассмотрел себя, а затем уставился на того, кто это сделал.
Сила продолжала перетекать в талисман, а из него в существо в пузыре. Бренн больше не улыбался. Напряжение отразилось на его лице, когда он собрал все свои силы, чтобы произнести заключительную часть заклинания. Магическая сила дракона была столь сокрушительна, что даже Кэза увлекло ее мощью. Один раз Бренн задышал с трудом, но не запнулся.
Внезапно поток магии заколебался. Бренн взглянул в пустое пространство и прокричал:
— Помни о своих детях!
Его предупреждение не помогло. Сила ослабевала все больше и больше, пока совсем не иссякла. С мучительным стоном маг прервал заклинание:
— Проклятая ящерица!
Кэзу даже подумалось, что драконица могла умереть от непосильного титанического напряжения. Маг содрогнулся, затем вытер бледное лицо. Минотавр рассудил, что если он хочет выбраться из темницы, то надо делать это сейчас, пока чародей достаточно слаб, чтобы на него можно было напасть.
Бренн внимательно посмотрел на свое творение и выдохнул:
— Замечательно! Наконец-то он завершен!
Человек-дракон стоял, выпрямившись во весь рост, его взгляд метался между Бренном и Кэзом. Каждый раз, когда существо смотрело на минотавра, оно сжимало свои когтистые кулаки.
— Прекрасно! — объявил Черная Мантия. — Великолепно! — Он обратился к Кэзу, единственному свидетелю его величия: — Видишь…
Человек-дракон неожиданно согнулся и взревел, шкура с него начала облезать большими кусками.
— Что-то не так? — Маг привлек пузырь поближе, подошел к стенке прозрачной темницы и внимательно посмотрел на свое творение, стоявшее сейчас на коленях. — Что с тобой стряслось? Ты не должен больше меняться!
Человек-дракон широко раскрытыми покрасневшими глазами взглянул вверх на своего создателя и, движимый болью, потянулся к Бренну. Чародей вздрогнул, но не отошел.
Когти существа вонзились в пузырь и порвали его с такой легкостью, как будто он был сделан из тонкой ткани. Сфера лопнула, а пленник упал на каменный пол пещеры.
Бренн, не веря глазам, смотрел на свое творение. Человек-дракон поднял мага за воротник и громко прошипел:
— Ты сделал мне больно!
— Отпусти меня! Я помогу…
Но существо не обратило внимания на приказ:
— Я сделаю больно тебе!
Подняв Бренна над собой, человек-дракон швырнул его через всю пещеру.
Лишившись сил после наложения заклинания, Бренн ничем не мог себе помочь. Он ударился о полку, с которой градом посыпались магические предметы и сосуды, погребая под собой мага.
Бренн попытался подняться, но не смог. Было ясно, что он серьезно ушибся. Человек-дракон двинулся в сторону мага. Тот слабым жестом указал на Кэза, затем откинулся назад, едва не теряя сознание, не в силах предпринять что-либо еще для своего спасения.
Пузырь, в котором был заключен минотавр, исчез, и тот со стоном шлепнулся на жесткий пол пещеры.
Человек-дракон с шипением повернулся к минотавру, посмотрел на него и вдруг рванулся с места, да так, что острые когти выбили искры из камня; когтистые передние лапы нацелились прямо в горло Кэза.
Минотавр бросился на землю и перекатился к столу, где лежало его оружие. Он надеялся, что успеет схватить секиру до того, как чудовище нанесет следующий удар.
Этого человек-дракон не ожидал. Два вдоха он тупо смотрел на то место, где только что стояла его жертва, потом, опять зашипев, развернулся в поисках минотавра. Обнаружив Кэза, человек-дракон крадучись двинулся в его сторону, растопырив когти и широко раскрыв пасть. Минотавр понял, что чудовище настигнет его раньше, чем он доберется до стола.
Человек-дракон вдруг опять затрясся от боли и упал на одно колено — его тело опять стало изменяться, едва не разжижаясь.
Пользуясь представившейся передышкой, Кэз рванулся к столу и схватил секиру. Стон за его спиной затих — человек-дракон опять стоял на ногах.
Он ринулся к Кэзу, двигаясь еще быстрее, чем раньше, но минотавру удалось отразить нападение секирой. Существо, несмотря на свою нелепую внешность, отличалось потрясающим проворством. Кэз попытался нанести удар, однако человек-дракон перехватил древко секиры почти у самого лезвия, чуть не вывернув оружие из рук минотавра. Кэз изо всех сил старался освободить секиру — ему и думать не хотелось о своих шансах в рукопашном бою.
Помня об их борьбе в лесу, Кэз переместил оружие и попробовал повторить тактику той битвы, пытаясь ударить существо по носу. Но на этот раз чудище действовало с большей осторожностью, и опять минотавр чуть было не лишился топора.
Увертываясь от зубов и когтей противника, Кэз слишком поздно увидел скользящий хвост, метнувшийся к его ноге. Минотавр ударил по хвосту секирой — остро заточенное лезвие задело самый кончик и отрубило его.
Человек-дракон взревел от боли, не думая, бросился вперед и ударил Кэза как раз в тот момент, когда тот пытался высвободить секиру, на несколько дюймов ушедшую лезвием в щель между камнями. Чудовищная боль пронзила тело минотавра. Наконец ему удалось высвободить секиру — как раз к следующей атаке человека-дракона, — и Кэз отступил в сторону. По его левой руке из рваной раны у плеча струилась кровь.
Бешеная ярость захлестнула минотавра. Тварь его ранила!
— С… меня… хватит! — прорычал и, взмахнув секирой, заставил противника отступить. При каждом взмахе минотавр корчился от боли, но понимал, что не должен останавливаться ни на мгновение, иначе человек-дракон одолеет его.
Секира на излете задела грудь твари, оставив за собой тонкую полоску зеленой слизи. Человек-дракон зашипел и оступился, но Кэз не мог достаточно быстро преследовать своего врага. Придя в себя, существо взглянуло на минотавра, затем неожиданно бросилось прямо на него. Если бы Кэз не был ранен, он бы разрубил неприятеля пополам, но боль в плече замедлила его действия. Секира ударила человека-дракона по плечу, оставив неглубокую рану, но чудовище, не обратив на это внимания, крепко ухватилось за древко оружия минотавра.
Кэз попытался вырвать секиру из лап твари, но слишком ослаб от потери крови. Человек-дракон выдернул оружие из онемевших рук минотавра и отбросил в сторону.
— Теперь, — прошипел он, — ты умрешь!
Кэз, однако, нашел в себе силы сопротивляться. Даже для такого сильного создания, как человек-дракон, взрослый минотавр оказался не слишком легким противником. Кэз отступил, нагнул голову и нацелил рога в грудь твари.
Страшные когти впились в его тело, раздирая плоть, но минотавр не остановился. Человек-дракон завопил от боли, когда острые рога вонзились в его грудь возле раны, оставленной лезвием секиры.
Отброшенная назад атакой Кэза, тварь споткнулась и упала. Минотавр тоже чуть было не упал, увлекаемый тяжестью противника, но ему удалось вовремя вытащить рога.
Раненое чудовище опять стало изменяться. Все меньше и меньше походило оно на человека и больше на… ни на что из того, с чем минотавру приходилось когда-либо сталкиваться. Оно взревело и поднялось на ноги. Кэз устало подумал, прибывает ли к монстру вместе с отвратительностью и сила.
С раненым минотавром было почти покончено. Его сил едва хватало на то, чтобы держаться на ногах, — о продолжении схватки, а тем более о победе не могло быть и речи.
Человек-дракон что-то прошипел. Краем глаза Кэз оценивал возможность дотянуться до секиры. Шансы были не так велики, как ему хотелось, но если постоянные магические превращения хоть чуточку ослабили тварь. Существо тоже посмотрело на секиру. Кэз двинулся за оружием. Человек-дракон постарался ему помешать. Он двигался намного быстрее изнуренного битвой минотавра. Пещера кружилась перед глазами Кэза. Ему казалось, что ноги и руки у него превратились в каменные глыбы.
Внезапно человек-дракон опять споткнулся, подарив минотавру две-три драгоценные секунды. Как раз для того, чтобы схватить секиру и едва успеть выкатиться из-под чудища.
Кэз повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть омерзительное зрелище. Тело чудовища, вопящего от боли и ярости, растекалось в стороны по мере того, как он двигался.
Собрав все оставшиеся силы, Кэз замахнулся и опустил секиру на череп твари. К изумлению минотавра, лезвие рассекло кость, как нож масло, и вошло в тело.
Буквально разрубленный надвое, человек-дракон упал и начал растворяться еще быстрее. Скоро от творения Бренна почти ничего не осталось. Минотавр осмотрел секиру, но и там не увидел практически никаких следов. Насколько он мог догадаться, оболочка твари распалась в тот самый момент, как жизнь покинула ее.
Внезапно внимание Кэза привлек шаркающий звук. Он стремительно обернулся, решив, что человек-дракон каким-то образом возродился, но увидел всего лишь потрепанную фигуру Бренна. Маг дотащился до середины магического узора на полу. Его лицо было напряжено, одну ногу он приволакивал. При виде минотавра Бренну удалось выдавить одну из своих мерзких улыбочек.
— Спешу выразить свою благодарность за… за то, что разделался с этой неприятностью. — Маг беспокойно огляделся, как будто ища что-то на полу. — Мне надо будет постараться и избежать подобной случайности в следующий раз.
Кэз фыркнул:
— В следующий раз? — и поднял топор.
Бренн указал на минотавра пальцем.
Движения воина замедлились. Ему вспомнилось, как во время войны ему и остальным приходилось пробираться через болото по пояс в тине. Он двигался как во сне.
Бренн увидел, что его заклинание сработало лишь наполовину. Впервые за все время в глазах мага промелькнуло что-то похожее на испуг.
Кэз внезапно понял, что искал Бренн — свой кристаллический талисман. Он, очевидно, сорвался, когда человек-дракон схватил костлявого колдуна за горло.
И Кэз, и Бренн одновременно увидели кристалл. Бренн был ближе и мог дотянуться до талисмана раньше, чем Кэз настигнет его.
Борясь с заклинанием, минотавр, уже увидев, что рука мага зависла над талисманом, замахнулся секирой и, понимая, что не успевает ударить, швырнул оружие, но не в Бренна, а в металлическую стойку в центре пещеры.
Секира ударилась о металлическую стойку. Полетели искры.
В центре узора возник пузырь. В отличие от прежних пузырей он не поднимался, а опускался, причем почти в том самом месте, откуда старался выползти Бренн.
Из-за ушибов маг не мог передвигаться быстро. Пузырь коснулся его, и Бренн оказался внутри.
Чародей сопротивлялся изо всех сил, но его усилия привели только к тому, что он оказался в центре узора, где из искривленного устройства возник пузырь. Когда пузырь стал перемещаться назад к магическому сооружению, Кэз увидел на лице Бренна безумный страх. Достигнув центра узора, сфера замерла.
Пузырь начал сжиматься. Бренн закричал, но ни звука не было слышно. Теперь маг внутри сферы не мог пошевелиться. Он встретился глазами с Кэзом и кивнул на талисман. Лицо Бренна было умоляющим.
Кэз заворчал, качая головой. Пузырь уменьшался, а вместе с ним уменьшался и Бренн. Рот мага был разинут в безмолвном крике.
Наконец пузырь исчез. Кэз подобрал талисман и бросил его в груду остальных обломков.
— Не могу сказать, что мне жаль, мастер Бренн, — холодно произнес он, глядя на магическое устройство.
Серебряная драконица была мертва. Кэз обнаружил это, когда принес в ее пещеру оставшиеся яйца. Еще он заметил, что фальшивые яйца исчезли. Может быть, она поняла, что Кэз говорил правду: маг обманул ее и использовал ее собственную силу для того, чтобы проводить эксперименты на ее детях. Для измученного существа такой удар был слишком силен.
Минотавр постарался не думать об этом, разрабатывая план, как ему покинуть это место. Следовало многое сделать. Для начала следовало залечить собственные раны — с ними было бы слишком тяжело таскать за собой пять увесистых яиц. Кроме того, надо было выбраться из этих пещер. Поиск супруга драконицы тоже представлялся непростым делом, но у Кэза имелись кое-какие соображения по поводу того, где искать. За то время, что минотавр пробыл драконьим всадником, у него появилось некоторое представление о том, где устраивают гнезда драконы, поэтому Кэз был уверен, что рано или поздно отыщет самца и вернет яйца. У минотавра было ощущение, что — как и его супруга — серебряный дракон не покинет Кринн, пока не убедится, что с яйцами все в порядке.
Кэз также должен был устроить так, чтобы больше никто не смог воспользоваться уединенным убежищем Бренна. Минотавр решил стереть с лица земли все следы гнусного мага.
Кэза обрадовала смерть Черной Мантии — теперь никто не мог воспользоваться результатами его опытов. На Кринне и без того было полно чудовищ, чтобы к ним присоединились столь ужасные экземпляры. Минотавр был уверен: теперь Кринн никогда не узнает, что когда-либо существовала такая тварь, как человек-дракон.
Кэз представил целую армию этих существ и побледнел от одной мысли о таком кошмаре. Впрочем, через мгновение он презрительно фыркнул: не стоило беспокоиться из-за воображаемых армий. Кринну нечего бояться людей-драконов. Ни теперь. Ни потом.

Линда П. Бейкер 
К СВЕТУ 

Скрежет смолк, и все затихло — так ночной кошмар исчезает с началом дня. Снизошло спокойствие — так снежинки плавно опускаются на землю.
Скрипучий, сбившийся с пути ветер пронесся над Торином и исчез, унеся с собой темноту и ужас, оставив лишь ужасные запахи, которым разум Торина не хотел искать названия. Чудовищный страх, пригвоздивший его к песку, рассеялся, тяжесть, сковавшая веки, уменьшилась, и он открыл глаза навстречу жаркой ясной утренней голубизне пустыни. В ушах звенело от внезапной тишины, слишком плотной и зловещей после черного рева и грохота.
Белый шар солнца не сдвинулся с того места, где он был, когда Торина накрыла темнота.
«Не мог ли весь этот страх, запахи и крики боли быть остатками кошмарного сновидения? Сна наяву, в котором мой меч лежал рядом на песке, слишком тяжелый для того, чтобы поднять его ослабевшими руками?» — подумалось Торину.
Он всеми силами пожелал, чтобы последние несколько мгновений оказались кошмарным сном, но его разум не так-то просто было в этом убедить. Страх все еще чувствовался в животе, свернувшийся клубком, настоящий и постыдный. В рот, когда Торин открыл его, закричав, набился песок, пальцы, стиснутые на эфесе меча, свело — он упал, пытаясь обнажить клинок.
Торин перекатился на бок и нащупал на бедре кинжал, спрятанный под летней одеждой. От осознания, что оружие все еще при нем, в голове у Торина окончательно прояснилось. Он был бы рад, если бы за спиной у него еще и висела дубина, но она осталась в шатре с другой стороны лагеря. Но даже с мечом и кинжалом можно достойно встретить врага.
Торин прополз на животе к невысокому гребню горы, которая отмечала северную границу оазиса, и очень осторожно выглянул из-за каменного края.
Ничто не двигалось в летнем лагере кочевников Кедаса за исключением клочков дыма, разносимых пустынным ветром. Колебания горячего воздуха отмечали места, где некогда стояли шатры песочного цвета; дым поднимался над почерневшими, скорчившимися останками, недавно бывшими живыми существами.
Торин вскочил на ноги с мечом в руке и опять окинул взглядом лагерь. Его соплеменники наверняка спрятались в целости и сохранности прямо за шатрами, прямо за…
За чем? Шатры были сметены, оазис походил на обожженную пустошь. От загонов для животных у ручья остались темные квадратики пепла, в которых лежали обгоревшие тела, смутно напоминавшие коз и лошадей. Пальмы превратились в обожженные почерневшие шпили, поднимавшиеся из песка, ставшего похожим на гладкий черный камень.
Сильно пахло горелым мясом, от этого сразу вспоминались звуки нападения. Пронзительные крики, ревущая чернота, лагерь.
Столь тихий лагерь…
Звук — настоящий звук, не из воспоминаний — нарушил скорбный покой Торина. Он бросился на землю и скатился вниз. Приземлившись на ноги, согнувшись, держа меч наготове, с бешено забившимся сердцем кочевник приготовился к битве. От страха, который он испытывал сейчас, — в отличие от страха, пережитого во время нападения, — Торин взбодрился и приготовился сражаться. Он был рад хоть ненадолго отвлечься от воспоминаний о зловещей темноте. Но звук, как будто кто-то тяжело дышал, был произведен не врагом.
Бьяр, ученик мага, лежал на животе в густой тени, глядя на разрушенный лагерь. Его лицо было искажено от страха, от чего он походил на морщинистого старца, а не на мальчика, видавшего всего тринадцать зим.
Торин вспомнил, как опустилась темнота, как на него обрушился непреодолимый ужас, поглотивший весь свет и всю силу воли.
Несмотря на то, что тепло утреннего солнца согревало плечи, от одного воспоминания ему стало холодно. Торин отвернулся, чтобы скрыть свой стыд.
«Что же случилось? — подумал он. — Я не зеленый юнец вроде Бьяра. Я видел тридцать зим. Я бывалый воин, переживший множество битв, и ни разу я не дрожал, как испуганный ребенок. Что за чары заставили меня, сжавшись от страха, валяться на песке, пока уничтожали мое племя?»
— Элим! — прокричал Бьяр, зовя своего учителя. На земле перед его шатром почерневшее тело образовывало крест, как будто Элим умер, раскинув руки и накладывая заклинание на тех, кто убил его. Мальчик на четвереньках пополз через хребет к сожженному шатру, некогда бывшему его домом.
— Подожди! — Торин подскочил и схватил мальчика за тонкую руку. — Это небезопасно. Кто бы ни напал на лагерь, вряд ли он его покинул. — Воин оттащил мальчика обратно за хребет и пригнул к земле. — Не ходи, пока я не позову.
Торин вытряхнул песок из складок джелайи, которая развернулась и соскользнула с его головы, затем намотал плотную ткань обратно на место, закрепив последний длинный кусок так, что остались видны только его медно-карие глаза.
Хотя Бьяр наполовину обезумел от потрясения и не мог поверить собственным глазам, его пальцы повторили движение пальцев Торина, обернув джелайю вокруг головы и лица. Только полные слез глаза остались глядеть на мир.
Кедаса носили джелайю не только для защиты от солнца, но и для того, чтобы устрашать врагов свирепым видом. А Торин не сомневался, что встретится сегодня с врагом. Даже если это будет стоить ему жизни, он отомстит за нападение. Им придется заплатить за смерть и разрушение. За кровь они поплатятся кровью.
Торин крадучись обошел опустошенный лагерь, посверкивая на солнце изогнутым клинком меча. При каждом повороте он ожидал, что ему навстречу поднимется вражеский воин, сжимающий в руках окровавленный меч и жаждущий новой крови.
Вместо этого Торину встречались одни мертвые тела, которые можно было узнать только по принадлежащим им вещам: красный пояс, который Каю соткала мать, когда он прошел испытание на звание воина, меч Джерима с замысловатой резьбой, ручка корзинки-колыбельки, которую плела Садаар для своего еще не рожденного ребенка. Гнев Торина запылал сильнее и жарче… и ему не было выхода. Стыд был слишком отвратителен, чтобы можно было примириться с ним.
«Скольких из них я мог спасти? Воин Кедаса! — презрительно хмыкнул он про себя. — Какой от меня толк?»
Впервые за десять лет после того, как его жена и родители погибли во время набега, Торин обрадовался, что никого из тех, кого он любил, не осталось в живых, чтобы стать свидетелем его позора, увидеть развалины их любимого лагеря.
Сзади закричал Бьяр, в его пронзительном мальчишеском голосе сквозили радостное возбуждение и страх. Торин бросился назад и обнаружил, что мальчик тащит шатер, который сдуло с места и который наполовину лежал в роднике — вода спасла его, огонь опалил лишь края. Сначала Торину показалось, что мальчик не в себе, но затем он разглядел, как что-то шевелится под тяжелыми, свернувшимися складками парусины.
Торин оттолкнул Бьяра в сторону и поднял меч как раз тогда, когда тот, кто был внутри, нашел дверную прорезь и выбрался наружу. Из упавшего шатра вылезла женщина. Ее одежда была в беспорядке; длинные черные волосы разметались по плечам. Увидев мужчину с мечом, она всхлипнула и упала на колени подняв одну руку в мольбе. Ее глаза были широко распахнуты, а зрачки столь велики и черны, что казались бездонными, нежная кожа побледнела от страха.
На мгновение Торин застыл с высоко поднятым мечом. Затем он с отвращением отвернулся. Женщина оказалась привезенной из города наложницей Герика. Воин в сердцах вбросил меч в ножны. Женщина увидела выжженный лагерь и застонала.
Тело Герика лежало поблизости. Тонкий лоскут одежды с голубой каймой — вот и все, чем эта груда пепла отличалась от остальных. Женщина опять застонала, и звук этот был столь же тихим и скорбным, как зимний ветер, дующий через дюны. В унисон с ее всхлипываниями шмыгнул носом Бьяр.
Торин понял, что еще мгновение — и они запричитают.
— Прекратите! — Он развернулся так резко, что оба в ту же секунду затихли. — Время скорби придет, когда мы отомстим за это предательское нападение.
Пристыженный Бьяр вытер глаза:
— Кто это сделал, Торин? И почему?
Под джелайей губы Торина сжались в беспощадную прямую линию, а глаза, единственная деталь лица, открытая посторонним взглядам, загорелись свирепостью.
— Я не знаю. Но я их найду. И похороню их головы в этом пепле.
— Ты не найдешь тех, кто это сделал, — сказала женщина Герика. Она уже поднялась на ноги и отошла от упавшего шатра.
Торин нахмурился и приготовился было едко возразить, но слова застряли у него в горле. Не прошло еще и года с тех пор, как купец вернулся из поездки в Тарсис с женщиной верхом на лошади вместо обычного рулона тонкого шелка или тяжелой парусины. Каждый раз при встрече с ней Торина удивляла и ослепляла ее красота, как и в тот день, когда Герик привез ее в лагерь.
Хотя Торин никогда не видел эльфов, он слышал их описания и был уверен в том, что в жилах женщины течет примесь эльфийской крови.
На расстоянии она казалась маленькой, тонкой, с заостренными чертами лица — хрупкой, как и все вещи, изготовленные в городе. Герик, несомненно, так к ней и относился, оберегая от всего лагеря как сокровище, слишком дорогое, чтобы им делиться. Но на близком расстоянии это впечатление разрушилось, рассеялось, как лепестки цветов растения зиск на сильном ветру.
Она была ростом с Торина, который среди людей Кедаса считался высоким, но казалась столь изящной и уравновешенной, что скорее согнулась бы, чем сломалась. Заостренные черты лица и странная форма ее черных глаз сливались в тревожную, чуждую, но вместе с тем странно умиротворяющую красоту.
— Прикрой лицо, женщина! — сердито огрызнулся Торин, делая знак Бьяру, чтобы тот отошел. Он смутно осознавал, что женщина сказала что-то, что рассердило его, и изо всех сил старался припомнить слова — что-то о том, что он не найдет своих врагов.
Женщина покраснела и зашуршала складками своей джелайи, закутавшись в нее так, что только ее диковинные черные глаза можно было разглядеть сквозь прорезь.
— Меня зовут Мали, — сказала она. В голосе ее слышался легкий акцент, и, что удивительно, в нем не было ни тени упрека за грубость Торина.
От этого он испытал еще большее раздражение и повернулся к ней спиной.
— Обыщи шатер Герика, может, найдешь что-нибудь, что мне пригодится, — приказал воин Бьяру. — Я должен взять след, пока он еще не остыл.
Нерешительно бросив через плечо взгляд на женщину, мальчик сделал, как ему было велело, показывая свое нежелание только шарканьем ног по песку.
Торин схватил женщину за руку:
— То, что ты только что сказала… Что ты знаешь об этом? — Он махнул рукой в сторону разрушенного лагеря.
Мали сильно дернулась и выпрямилась, на мгновение став такой высокой, что, казалось, нависла над мужчиной. Глаза ее наполнились отвращением и высокомерным презрением.
Он фыркнул: «Наложница, которой не нравится, когда ее трогают!» — но отпустил ее.
— Что ты имела в виду, говоря, что я не найду тех, кто сделал это? — продолжал настаивать Торин.
Женщина не пожелала встретиться с ним взглядом и попыталась вернуться к шатру Герика, но мужчина заступил ей путь:
— Я должен знать, что ты знаешь!
— Я ничего не знаю.
Торин угрожающе шагнул к ней.
— Драконы, — прошептала она, — Это сделали драконы.
Торин так удивился, что разинул рот.
— Ты рехнулась от страха или дыма надышалась?! — наконец воскликнул он. — Их не существует. — Воин пристально смотрел на Мали, ожидая, что та повторит свое нелепое утверждение.
В этот момент вмешался Бьяр:
— Элим говорил мне, что до него дошли слухи, будто драконы вернулись на Кринн.
— О чем ты говоришь? — вопросил Торин, переводя взгляд с женщины на мальчика.
Бьяр взглянул на Мали в поисках поддержки, затем продолжал:
— Это было весной, когда он ездил в Тарсис. Элим сказал, что слышал странные рассказы о том, что драконы вернулись. — Бьяр, словно извиняясь перед Мали, пожал плечами. — Но… он в них не верил.
Торин нечленораздельно заревел, едва сдерживая всеобъемлющий гнев.
«Драконы! От меня ждут, что я поверю сказкам, которые стали древними еще до того, как образовались эти равнины? Но кто или что могло обладать столь разрушительной силой? У кого или у чего была сила так запугать меня, что я съежился от страха, когда погибал его народ? Может, у мага?»
Он бросил взгляд на разрушенный лагерь, и от ярости мышцы внизу живота сократились, словно завязавшись узлом.
— Это под силу только чародею, — презрительно сказал воин.
Бьяр покраснел, его маленькие ручки сжались в кулаки.
— Только чародею. Причем очень сильному, — повторил Торин. Он недолюбливал магов за то, что они пренебрегали мечом и всегда глубоко скрывали причины своих действий.
Глаза Мали над краем джелайи сузились.
— Потребовалась сила дракона. Посмотри вокруг! Какой чародей может сжечь человека так, что не останется даже костей? Какому магу под силу расплавить песок в стекло, как сахар в леденец? Это сделало дыхание дракона! Сила дракона так напугала меня, что я могла только лежать в темноте и молить о смерти.
При этих словах гнев Торина внезапно угас.
— Что ты имеешь в виду?
Женщина взглянула на него своими удивительными глазами:
— Разве ты не почувствовал страха, внушаемого драконами? Ты не съежился на месте?
Торин нахмурился. Он хотел бы опровергнуть ее обвинение. Он хотел бы сказать, что стоял перед врагом во весь рост. Но не мог.
— Если то, что ты говоришь, правда и на нас напал дракон, зачем он это сделал? Чего ему было от нас нужно?
— Думаю, я знаю, — тихо произнес Бьяр. Мали сильно побледнела и опустила глаза. Мальчик похлопал по карманам, запрятанным в складках его одежд, и извлек кожаный мешочек, истершийся от времени и частого использования.
— Аквара. Прямо перед… — Спазмы сдавили горло Бьяра, и он не смог продолжать. Торин сердито нахмурился. Бьяр глубоко вдохнул и сказал:
— Элим сказал, что я могу разглядывать кристалл. Я сидел на краю оазиса, и, как раз когда все потемнело, кристалл запылал таким жаром и столькими цветами, каких я никогда не видел. Я стал звать Элима…
Торин прищурил глаза, вспоминая:
— Я слышал тебя… — «А после этого черный страх затопил меня с такой силой, так внезапно, что мне стало физически больно. И крики. Всех Кедаса уничтожили, пока, испуганный и беспомощный, я лежал на земле». — Но это как раз все доказывает. Нападение было колдовством.
Бьяр пожал плечами, явно не желая соглашаться:
— Теперь кристалл затих.
Он достал завернутый в шелк предмет длиной с его ладонь и отогнул края ткани так, чтобы показать Аквару воину. Талисман засиял на солнце, переливаясь цветами меда, молодой травы и свежей воды. Свет преломлялся через странные символы, выгравированные на гранях кристалла, отбрасывая радужные круги на лицо Бьяра.
Мали издала тихий короткий звук, в котором смешивались удивление, восхищение и понимание. Она протянула к Акваре руку и только в последний момент отдернула ее.
Бьяр улыбнулся, как ребенок, хвастающий новой игрушкой.
— Смотри, Мали! — Он провел пальцами по одной грани, прикоснувшись к выгравированным знакам.
Кристалл в ответ слабо замерцал, цвета его стали ярче.
Драгоценный камень был так же стар, как и сами Кедаса, а племя утверждало, что его предки существовали до Катаклизма. Кто-то говорил, что Аквара принадлежит древним Богам, тем, которые принесли на Кринн разрушение. Предположительно кристалл обладал поразительной силой, но никто не видел, чтобы он делал еще что-нибудь, кроме того, что мерцал при прикосновении. Но маги хранили и изучали его в надежде заново обрести значение, которым он некогда обладал для их прародителей.
Бьяр протянул Аквару Мали, молча разрешив ей прикоснуться к кристаллу. Женщина нерешительно дотронулась до грани кончиком пальца. На ее прикосновение кристалл ответил сильнее, чем на прикосновение мальчика, засверкав в глубине лазурью и темным серебром — цвета метались, как облака на ветру. Испугавшись, Мали отдернула руку, затем потерла пальцы друг о друга, посмотрев на них, как будто видела впервые.
Мальчик смотрел на нее, раскрыв рот от изумления, с благоговейным восхищением.
— Элим говорил, что Аквара собирает энергию всех людей племени и хранит до того времени, когда она может понадобиться.
— А что она сделает с энергией городского жителя? — неприязненно спросил Торин.
Он прикасался к Акваре, когда был не старше Бьяра. Кристалл заблестел красным. Он прекрасно помнил ощущение, похожее на холод зимней ночи, которое доползло до его локтя прежде, чем он отдернул руку. Но Мали, судя по виду, было не больно.
Она отступила назад, на некоторое расстояние от Аквары, но все еще наклонялась так, будто кристалл притягивал ее. Торин помнил, что чувствовал похожее отторжение и притяжение одновременно.
— Элим говорил, что придет день, когда этот камень опять обретет великую силу для Кедаса, — сказал Бьяр, затягивая края шелкового чехла.
— От Кедаса осталось так мало, что я бы сказал: это не имеет значения, — пробормотал Торин. От осознания произошедшего ему стало так больно, как он не мог и предположить. Кедаса, древний народ, больше не будут бороздить Пыльные равнины. Он и мальчик были последними.
Торин оставил Мали и Бьяра разговаривать, склонившись над кристаллом, а сам отправился на поиски предметов, которые отметил как пригодные для использования во время своего первого обхода лагеря. Он быстро собрал их: мех для воды, стальной нож с обгорелой рукояткой, пол-одеяла.
Затем Торин нагнулся, чтобы подобрать меч Джерима. Как и нож, меч еще можно было починить, но Торин почувствовал, что не сможет разлучить его с обгорелой рукой воина — он заслуживал того, чтобы так и войти в ожидающий его загробный мир. Торин хотел бы погибнуть так же, как и Джерим, встретив врага с оружием в руках.
Воин двинулся дальше. Проходя мимо камней собственного шатра, он даже не взглянул в ту сторону. На этот раз Торин шел медленнее, ища то, что ему было необходимо для совершения мести, — следы врага, однако не нашел ничего похожего, кроме широкой полосы на песке, скорее выметенной ветром, а не протоптанной ногами. Через несколько шагов, на краю дюны, след исчезал.
К тому времени, как Торин вернулся, Бьяр разложил предметы, найденные в шатре Герика, на две кучки: те, которые могли пригодиться: одеяла, меха для воды, кожаные сумки, и те, которые были бесполезны. Воин надеялся, что в сумках может оказаться походная еда. Еще там были шелковые одеяния по городской моде — с прорезями для рук — и платье из столь тонкой и нежной ткани, что оно струилось сквозь его пальцы, как песок. Герик был добр к своей наложнице. Еще Бьяр нашел атласную сумку, в которой купец мог хранить драгоценные камни и монеты.
У Бьяра, очевидно, также хватило времени и на то, чтобы обыскать обгорелые остатки шатра Элима. Сейчас мальчик, скрестив ноги, сидел на камне с книгой заклинаний Элима и мешком, где хранилась Аквара, зажатыми в руках. Зеленый, как лес, переплет книги заклинаний с ее непостижимыми письменами от золы превратился в серый, но уцелел полностью.
Женщина Герика сидела с закрытыми глазами рядом с мальчиком, поджав ноги под широкие одежды и положив щеку на колени.
Торин бросил свой узел и начал собирать походные сумки. Нож, мешок с сушеным мясом, мешок с жестким сыром и еще один, с пресным походным хлебом, были завернуты в тюк из одеяла. К найденному им меху воин добавил два частично наполненных меха с водой из шатра Герика.
Торин взвесил атласную сумочку на ладони, оценивая звон монет, затем бросил ее к ногам женщины:
— Остатки — на жизнь. Я уверен, ты их заработала, — насмешливо сказал он, не пытаясь скрыть презрения в своем голосе.
Мали дернулась и выпрямилась, но ничего не сказала. Ее глаза, выглядывающие из прорези джелайи, были одновременно простодушны, как у ребенка, и слишком мудры для ее возраста. Глядя отстранение и бесстрастно, она не проявила гнева в ответ на слова Торина.
Бьяр, однако, взглянул на воина с упреком.
Он подобрал сумку и передал ее Мали:
— Всё, что принадлежало Герику, теперь твое, так же как принадлежавшее Элиму — мое.
Женщина взяла сумку и обхватила ее ладонями.
— Она моя, но не по праву наследования, — тихо сказала Мали. — Я привезла эту сумку с собой из Тарсиса.
Торину было невыносимо видеть тихую печаль в ее глазах, хотя откровенность не заставила его больше уважать женщину, а доверять ей он стал еще меньше, справедливо рассудив: «С какой стати кому-либо быть рабом, когда есть деньги купить свободу?»
Бьяр похлопал по потайному карману:
— Торин, может, нам отнести кому-нибудь Аквару и рассказать о том, что произошло? Может, Чиру?
Предложенное мальчиком было сродни богохульству. Никто, кроме Кедаса, несколько поколений не видел Аквару. А племя Чира, хотя и самого могущественного мага, по всеобщему признанию, никогда не состояло с Кедаса в родстве.
Но Торин только пожал плечами. Ему было все равно, что станет делать Бьяр. Честь требовала, чтобы воин шел своим путем, выслеживал, искал выход для своего гнева, отмщения, которое умиротворило бы души его соплеменников. Он не собирался приглядывать за мальчишкой в его безрассудном предприятии.
Не дождавшись ответа, Бьяр неловко спросил:
— Ты хочешь оставить нас здесь? Одних?
— Здесь никого нет, мальчик, чтобы причинить тебе вред.
— А что если драконы вернутся назад за Акварой?
Торин покачал головой и собрал мехи. Его не особенно убедили в том, что драконы существуют, а если бы и существовали, то вряд ли они убивают ради старинного кусочка кристалла.
Став на колени, он открыл один из мехов, чтобы окунуть его в воду. Вода, обычно чистая и прозрачная, была мутной. Торин наклонился ниже и принюхался. Как он раньше этого не заметил? В источнике отвратительного маслянистого болезнетворного запаха сомневаться не приходилось.
— Отравлена, — сказал Бьяр потускневшим и помертвевшим от страха голосом.
Торин кивнул, отвращение застыло жирным куском у него в горле. Только сумасшедший может так поступить! Вода была столь же бесценна, как жизнь. Вода и была жизнью. Никакой враг, даже чародей, не мог так поступить!
Мали с изяществом опустилась на колени рядом с ним и стала разглядывать свое отражение в испорченном водоеме. В коже вокруг ее глаз не было ни кровинки, цветом она напоминала кость, выбеленную пустынным солнцем. Женщина протянула руку, словно желая смочить пальцы водой.
Торин грубо схватил ее за запястье:
— Не прикасайся!
Мали спокойно посмотрела на него, не пытаясь освободиться от хватки мужчины, как делала раньше.
Кожа под пальцами Торина была прохладна, нежна, гладка и бледна. Аромат женщины окутал его, но это был запах не духов, не Кедаса, пахших нагретой солнцем кожей и воздухом пустынь. Мали пахла чем-то темным и сумрачным, чем-то… прохладным.
Вскоре она спросила:
— Что нам теперь делать?
Воин отпустил ее и слегка откинулся назад, оставив между ними пространство, но аромат преследовал его, неопределимый, волшебный и сильный, неся с собой утешение, которого он не желал.
— Вы собирались оставаться здесь? Но теперь вам следует дойти до другого лагеря.
— Но, Торин… — Бьяр схватил его за плечо. — Нам не хватит воды!
Торин сжал кулаки и посмотрел на линию горизонта. Он не мог выслеживать врага, таща за собой мальчишку-чародея и непривычную к пустыне женщину.
— Я не могу взять вас с собой, — проворчал Торин.
Мали присвистнула от изумления:
— Ты ведь не думаешь преследовать их?
— Я отомщу за смерть моего народа.
Женщина вздрогнула от ярости, прозвучавшей в его голосе.
— Если и найдешь их — что невозможно, — ты умрешь раньше, чем успеешь вытащить меч. — Мали быстро наклонилась к нему и на сей раз сама коснулась руки воина, положив нежные холодные пальцы ему на запястье, обволакивая волнующим ароматом. — Это неизбежная смерть!
— Тогда смерть! — возразил он. — Разве это играет роль после того, как мое мужество валялось, съежившись от страха, в песке и у меня нет дома, куда бы я мог вернуться?
Торин встал и повернулся так резко, что чуть не наступил на женщину.
Мали и Бьяр смотрели на него, ожидая решения и возлагая на него ответственность.
Воин задумался. Все Кедаса зверски убиты в их летних шатрах, а он обременен подростком, едва покинувшим шатер матери, и городской девкой! Он не мог оставить их одних в безводном оазисе, превратившемся в могилу, а у мальчика не хватало походного опыта, чтобы дойти по прямому маршруту до безопасного места. Пройдет ночь и утро, а может, я больше, прежде чем он сможет от них избавиться. След врага остынет… Исчезнет!
Торин пнул наполовину пустой мех для воды:
— Соберите в узел все, что нам может пригодиться. Я провожу вас к оазису Гелен. Дальше вы сможете дойти и без меня. Летний лагерь Фарези находится к югу от Тарсиса. Народ моей матери примет вас.

Торин провел их вдоль уэда, который изгибался вверх и вел из обширной низины, окружавшей оазис. В середине лета извилистый канал был сух — русло реки ожидало таяния зимних снегов — и служил дорогой для кочевников равнин.
Все испытали облегчение, покинув зловонный оазис, оказавшись в жарком пыльном воздухе пустыни. Мышцы Торина напряглись, когда он начал взбираться по оползающему под ногами песку. На гребне дюны воин приостановился и окинул взглядом простирающийся перед ним край — тихую изменчивую, как ветер, равнину, переливающуюся всеми цветами от темной бронзы до ослепительно-белого.
— Говорят, Боги создали пустыню, чтобы дать людям место, где приятно ходить.
Бьяр присоединился к нему и, подставив лицо солнцу, кивнул в знак согласия. Городская женщина подошла сзади и встала в скудной тени, отбрасываемой ее спутниками, прикрывая глаза складками ткани, обернутой вокруг головы. Она стояла, боязливо разглядывая уголками глаз раскинувшиеся перед ней бескрайние просторы.
Торин презрительно покачал головой и двинулся вниз по дюне, забирая в сторону от дороги.
Бьяр последовал за ним, стараясь не отстать, но от спешки было только хуже — мальчик постоянно наступал на подол собственных одежд и спотыкался.
— Мы не пойдем путем каравана? — пропыхтел он, наконец, догнав воина.
— Нет. Это займет лишних полтора дня, а у нас нет воды. Мы пойдем прямо на солнце. Затем по звездам выйдем к Гелену.
По мере того как солнце поднималось, становилось жарче. Земля белела, теряя радужные оттенки золотого и отражая жару мерцающими волнами. Пот высыхал, не успевая скатиться по коже Торина. Прекрасный песок, за который и были названы Пыльные равнины, поднимался при каждом шаге, обволакивая путников клубами и оседая на одежду и кожу, так что вскоре все трое с ног до головы стали того же пыльного цвета, что и пустыня.
Полдень они провели под защитой дюны, укрывшись за одеялом, растянутым между склоном и землей. Оно несколько спасало от ослепительного солнца, избавляя от худшей части жары, но также задерживало даже самый легкий ветерок, который мог бы освежить спертый воздух.
Бьяр свернулся калачиком между двумя взрослыми и немедленно погрузился в глубокий сон — лишь иногда слышались его беспокойные всхлипы.
Женщина Герика села так же, как она сидела на гребне горы перед опустошенным лагерем, — длинные ноги втянуты под одежду, подбородок на коленях.
— Ты сказал… — Она нерешительно запнулась. — Ты сказал, что Фарези — народ твоей матери?
— Да, — коротко ответил Торин.
— Она… Твоя мать была утром в лагере?
Воин обрабатывал полоску кожи, делая обмотку для рукоятки ножа, найденного им на пожарище. Он не хотел делиться ничем личным с чужеземкой, хоть та и прожила какое-то время в его племени, но в стране, где к семье относились с уважением, на вопрос попутчика нельзя было ответить отказом.
— Мои родители и жена умерли много лет назад. — Его голос прозвучал столь резко, что Бьяр беспокойно заворочался во сне.
Мали успокоила мальчика, погладив его по плечу и пробормотав что-то нечленораздельное, затем тихо сказала:
— Извини.
Торин хмыкнул и яростно стал провертывать дырки в кожаной полоске — острие ножа разрезало материал, вместо того чтобы проткнуть.
Некоторое время Мали молчала, а потом заговорила так же нерешительно, как и раньше:
— Фарези… Ты сказал, что их летний лагерь около Тарсиса?
— Да, женщина, — коротко ответил Торин, заканчивая возиться с замысловатой обмоткой для ножа.
— Тебе не нравятся города? Или жители городов?
Торин хмыкнул опять, на этот раз с пренебрежением:
— Варвары. Там, где вода в изобилии, люди становятся рабами.
Причудливые глаза женщины над краем пыльной ткани сузились, но она больше ничего не сказала.
Как только жара ушла вслед за солнцем, скрывшимся в вечернем небе, воин двинулся дальше, подгоняя женщину и мальчика суровее, чем бывалых путешественников, — мысль об исчезающем среди равнин враге придавала ему скорость и энергию. Торин справедливо полагал, что чем быстрее он доставит этих двоих к воде, тем быстрее сможет от них избавиться и начать преследование врага.
Солнце скатилось за горизонт, устроив на прощание захватывающее представление из пурпурных и красных сполохов. Вместе с ночью появился и ветер. Он пронесся по пескам, будто догоняя уходящее светило.
Торин объявил привал, собираясь дождаться восхода луны — двигаться в кромешной тьме было затруднительно. Они сидели под склоном дугообразной дюны и делили хлеб, сыр и глотки драгоценной воды. Мали и Бьяр опирались друг о друга; они настолько устали, что почти не могли есть.
Пока только красная Лунитари поднялась, чтобы пролить свой свет на пустыню, окрашивая скалы и дюны розоватым сиянием. Несмотря на то, что всю его жизнь Торину говорили, что красная луна дает силу магам, не принимающим ни сторону Света, ни сторону Тьмы, воину ее свет казался зловещим. Изгибы и впадины в песке, омытые кроваво-красным сиянием, от которого внутри у него все холодело, превращались в места подозрительной тени. Но, тем не менее, это был свет.
Для более-менее удобного путешествия оставалось еще часа три, когда Торин объявил следующий привал. Чтобы спастись от пронизывающего ночного ветра, хотелось двигаться, напряжением согревая мышцы, но Бьяр уже не мог идти ровно, а походку Мали усталость лишила грациозности.
Торин испытывал раздражение из-за тех ограничений, которые на него накладывали спутники. В одиночку он бы продолжал идти до утра, затем проспал бы самую страшную дневную жару, но мальчик и женщина не были так выносливы. Бьяр засыпал на ходу, даже не помог развернуть одеяло. Мали стояла радом, прислонившись к приютившей их скале.
— Мы сможем начать отдыхать раньше, если мне помогут, — сказал Торин, взглянув на Мали, но тут же понял, что женщина не отдыхает. Она не отрывала взгляда от ночного неба, в лунном свете ее глаза горели красным. Торин уронил одеяло. — Что?…
Мали сделала резкое, предостерегающее движение. Она внимательно искала что-то в небе, белки ее глаз выделялись на фоне запылившейся кожи.
— Они там, — прошептала женщина. — Они близко. Я их чувствую!
— Кого? — спросил Торин, обнажая меч. Лезвие сверкнуло в лунном свете, и воин прижал клинок к бедру, чтобы скрыть предательское отражение, — Где? — На черном небе он не мог различить ничего, кроме звезд.
За их спинами ахнул Бьяр:
— Кристалл! Он теплый!
— Убери! — закричала Мали.
Схватив мальчика, она оттащила его в узкую тень у подножия скалы.
— Но…
Женщина зажала Бьяру рот и толкнула на землю, увлекая за собой в укрытие и Торина.
Воин еще сопротивлялся силе тянувшей его руки, когда услышал это.
На этот раз звуки послышались ближе, отчетливее без голосов умирающих и внушали еще больший страх, поскольку внимание не отвлекалось клубящейся чернотой. Что заскрипело, захлопало крыльями, что привело откуда-то сверху в движение воздух, что заставило закружиться лесок пустыни у ног, что заслонило свет Лунитари? У Торина не хватило мужества, чтобы взглянуть наверх.
Он прижался спиной к камню под скудной защитой тени и ждал темноты, которая в прошлый раз наступила вместе со звуками, ждал лишающего сил ужаса. Но чудовищный страх не пришел.
Воин крепче сжал меч и сменил положение. Теперь он сидел на корточках, готовый в любой момент вскочить и встретиться с врагом.
«На этот раз я не буду корчиться в грязи! Я буду сильнее темноты», — яростно думал Торин.
Мали крепче сжала его руку, заставляя хранить неподвижность. Торин чувствовал плечом, как дрожит женщина, ощущал сладкий запах свежего пота. Но Мали тряслась не от страха. Она мотала головой, предупреждая, чтобы воин не двигался.
Минутного колебания хватило Торину для того, чтобы осознать: звуки и чернота проходят мимо них, слабеют, песок оседает у его ног, а лунный свет и звезды видны опять.
Все трое молчали, почти лежа друг на друге, еще долго после того, как небо прояснилось. Первым, в конце концов, пошевелился Бьяр, который устал от тяжести женщины сверху.
Торин медленно поднялся и оглядел залитый лунным светом пейзаж во всех направлениях, но не увидел ничего, кроме алых очертаний дюны и крошечных огоньков звезд.
— Что это было? — спросил он, сердясь, потому что заранее знал ответ. И еще потому, что знание несло больше смятения, чем незнание.
Мали покачала головой и отвернулась, занявшись одеялом.
Торин схватил женщину за руку и развернул так, что лунный свет осветил ее лицо.
— Откуда ты столько знаешь об этих мифических тварях?
Мали вырвала руку из его пальцев:
— Мне говорили… Я, как и Элим, слышала, что драконы вернулись на Кринн.
— В Тарсисе? Это тот же самый городской слух, которому не верил Элим?
Женщина замешкалась, молча глядя на воина умоляющим взглядом из-за края джелайи. Ткань сползла ниже границы пыли вокруг глаз, и бескровная кожа сияла чистотой и белизной даже в красном свете ущербной луны. Наконец Мали тяжело вздохнула и произнесла:
— Я слышала это в Сильванести.
— Так ты эльфийка? — выдохнул Бьяр с трепетом в голосе.
— Да, — призналась Мали, все еще глядя на Торина.
Воин, прищурив глаза, посмотрел на женщину — он был удивлен не меньше мальчика. Наложница Герика оказалась не человеком с примесью чуждой крови в жилах, а чистокровной эльфийкой. Однако ему не давал покоя вопрос: что сильванестийка делает среди кочевых племен? Торин открыл рот, чтобы поинтересоваться, но увидел, что Мали вздрогнула еще до того, как слова слетели у него с языка, и не издал ни звука.
— А как тебя зовут по-эльфийски? — восхищенно спросил Бьяр.
Бросив быстрый взгляд на Торина, Мали улыбнулась и ответила:
— Амали. Амали Канарадон.
— Звучит как музыка, — мечтательно произнес Бьяр. — Никогда не встречал эльфов.
Торин фыркнул, повернулся к обоим спиной и отошел на несколько шагов в сторону. Поверхность пустыни представляла собой черную-пречерную пустоту, а вверху похожую темноту неба усеивали бриллианты звезд. Во всем этом мраке ничто не тревожило тихую землю, ничто не летало, заслоняя крошечные точечки сверкающего света.
Зашуршал песок — этот звук вывел воина из задумчивости. К нему тихо подошел Бьяр:
— Торин, почему ты не веришь, что драконы ищут кристалл? Если он предупреждает об их появлении, они вполне могут захотеть уничтожить его.
— Тогда почему они не уничтожили его в лагере, маг? — горько спросил воин. — Разве мы смогли бы им помешать?
— Возможно, они не могут чувствовать его, как он чувствует их.
Голос Мали, послышавшийся прямо у него из-за спины, напугал Торина. Она подошла так тихо, что он не услышал.
Не обращая внимания на его пристальный взгляд, Мали продолжала:
— Может, они не смогли найти его.
— Тогда почему они ищут теперь? Если драконы не могут найти его, откуда им знать, что кристалл не уничтожен? Зачем… — Торин умолк — вопросы были напрасной тратой времени. — Сейчас некогда обсуждать это. Надо двигаться дальше, пока можем.
Торин поспешил вперед, зная, что спутники находятся на пределе своих возможностей. Они продолжали идти, даже когда Лунитари уже зашла, и воин мог руководствоваться только инстинктом и ориентироваться только по тусклому свету звезд. Они шли утром, пока это было возможно, проспали дневную жару, а затем опять пустились в путь.
Женщина и мальчик спотыкались на каждом шагу, иногда опускались на колени, переходя через дюны, которые, казалось, становились все круче по мере того, как солнце совершало свой путь по небу. Бьяр опять поскользнулся, утонув по колени на вершине одной из дюн, когда Торин увидел то, о чем мечтал.
Оазис Гелен. До него надо было идти еще несколько часов, но он был так близко, что в воздухе чувствовалась влажность. Он мерцал на линии горизонта, зеленая черточка, островок зелени в море песка, который сейчас казался Торину прекраснее любого драгоценного камня.
Воспрянув духом от простой полосы растительности среди песков, воин прибавил шагу, оставляя своих спутников далеко позади. Когда Бьяр крикнул ему, чтобы тот подождал, Торин не обратил на мальчика никакого внимания. Теперь эти двое могли найти оазис без него, а он мог не задерживаться, не двигаться медленно, когда мог бежать.
Близость воды притягивала Торина, делая жажду невыносимой. Боль в ногах исчезла, и он мог бы поплыть через горячие пески, поддерживаемый запахом воды.
Оазис Гелен был небольшим местечком с родником на пути караванов. Он не мог обеспечить водой сезонный лагерь, но сейчас оазис был столь же приятен Торину, как и бурная река. Воин натолкнулся о каменный край, устало упал на колени и остался в этом положении из чистого удовольствия почувствовать под ладонями траву. Запах жизни после воспоминаний о выжженной земле лился на него как бальзам. В шаге от Торина бил ключ, и воин наклонился, чтобы напиться и подождать Бьяра с женщиной.
Они, спотыкаясь, вошли в Гелен, когда Лунитари осветила горизонт. С радостным возгласом Бьяр кинулся вперед и рухнул на землю около прозрачного водоема. Не пытаясь снять джелайю, он сунул в воду всю голову целиком.
Мали двигалась медленнее, замерев перед тем, как изящно окунуть пальцы в пруд.
— Я боялась, что ты не станешь ждать, — сказала она Торину. — И подумала, что ты оставишь нас здесь.
Разозлившись, он сделал вид, что не слышит, поймал Бьяра сзади за одежду и резко вытащил его из воды:
— Не пей слишком много. Тебе станет плохо.
— Я это знаю.
Мальчик вырвался, вновь окунул лицо в воду и стал обливать голову и плечи, забрызгав Торина.
Мали развернула джелайю, освободив копну запылившихся волос и заостренные кончики ушей, окунула край ткани в воду, обтерла лицо и шею, затем смочила влагой губы.
Торин не переставал удивляться этому необычному существу, тронутому красками ночи, столь не похожему на женщин равнин. Красота Мали была такой чуждой, что было понятно, почему Герик отказался от шелков ради права прикасаться к ее бледной коже и перебирать пальцами темные волосы. Глядя на эту женщину, воин чувствовал себя живым.
Он опять оттащил Бьяра от пруда и послал его наполнять мехи с другой стороны, подальше от воды, взбаламученной его плесканием. Бьяр с недовольным ворчанием подчинился, но, обходя мелкий пруд, принципиально волочил мехи по песку.
Когда мальчик удалился на значительное расстояние и не мог его услышать, Торин спросил:
— Как ты здесь очутилась?
Интонация в его голосе заставила женщину посмотреть на него, а что-то в его взгляде — еще быстрее отвернуться.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Почему сильванестийка жила среди Кедаса как рабыня? — Мали не ответила, и Торин продолжал: — Я всегда слышал о гордости сильванестийцев, об их вере в собственное превосходство. Как ты могла жить среди нас как… как наложница? — поспешил он закончить, пока эльфийка не поняла, что он хотел сказать более жесткое слово.
Но Мали все равно поняла.
— Я никогда не была харлн,  — не покраснев, употребила она слово, куда грубее того, которое чуть не обронил Торин, означавшее «еще меньше, чем рабыня», или «распутница», или все вместе — в зависимости от обстоятельств и того, кто их употреблял. — Герик был добр ко мне. Он дал мне дом, когда у меня его не было. Он защитил меня в Тарсисе, когда… — Мали внезапно умолкла.
— Защитил тебя от чего? — поторопил Торин.
Эльфийка покачала головой, сжав губы:
— Меня… изгнали.
Последнее слово она произнесла так тихо, что Торин почти не расслышал, и опустила голову, ожидая его реакции.
— Не понимаю.
Мали сжалась и вздрогнула, на безупречной коже в уголках глаз внезапно обозначились тонкие, почти незаметные морщинки. Она не завернулась обратно в джелайю, а Торин ничего об этом не сказал.
— Я в изгнании! — На этот раз в голосе женщины прозвучала такая мольба, будто Мали до смерти боялась воина.
— Ты так и сказала, — подтвердил Торин, все еще не понимая.
Мали склонила голову еще ниже, опустив плечи. Она теребила край своей джелайи, стараясь ее завязать, но пальцы так сильно дрожали, что женщина не могла справиться с тканью.
— В это тяжело поверить… Я думала, что ты отшатнешься от меня в ужасе. Мой народ бы так и сделал, — Она выпустила запылившуюся ткань из рук. — Дело в том… Я… Для моего народа я поруганное существо. Я то, что они называют темными эльфами. Если я вернусь на родину, люди моего племени убьют меня. Вот почему, когда Герик захотел меня, я пошла с ним. Я была… — Мали замолчала и опять опустила голову. — Я была одна в стране, которую не понимаю, без надежды. — Она опять подняла голову, и ее глаза засияли в свете Солинари, как водоемы с прозрачной водой. — Я боялась.
В этот момент вернулся Бьяр с полными мехами, избавив Торина от необходимости отвечать.
Воин взял хлеба и сыра, отошел к краю оазиса и удобно устроился на песке, прислонившись спиной к скале, все еще теплой от солнца. Чем больше он узнавал о женщине, тем меньше понимал: «Когда ей задают самые назойливые вопросы, она обнажает свою душу, а ее честность порождает еще больше вопросов. Охраняемая и оберегаемая Гериком, она была загадкой для Кедаса, ею и осталась. Что ж, пусть так и будет. С первыми лучами солнца я покину ее и мальчишку, и дальше они пойдут одни».
Торин оставил свои раздумья, чтобы прикинуть, как ему лучше идти через пустыню, и решил, что не пойдет назад к пепелищу лагеря, а вместо этого срежет западнее. Возможно, так удастся пересечь путь врага. Поднялась Солинари, чистый серебряный лик, слегка подсвеченный красной Лунитари, и обе луны озарили пустыню, сотворив произведение искусства из куч песка — скульптуру в черно-белых и темно-красных тонах. Какая-то птица отважилась выглянуть из потайного убежища среди скал и позвала самца нежным и мелодичным, как сама ночь, голоском. Затем все смолкло.
«Земля заслуживает спокойствия».
Это была старая пословица Кедаса, и Тории вспомнил ее, когда увидел краем глаза, как что-то зашевелилось за ближайшей дюной, где ничто не должно было двигаться. Он присел, плавно вытаскивая меч из ножен.
Тихий-тихий звук раздался в тишине — журчание ручья, бегущего по уэду, плеск воды там, где ее не могло быть.
Скрытая склоном тень поднялась в холодных отблесках лунного света. Он разглядел твердую, искрящуюся чешую, сложенные крылья и блестящие когти.
Тень зашевелилась, зашуршала крыльями, повернула голову. В середине темного пятна, которое было ее головой, сверкнули красно-черные, как угли почти потухшего костра, глаза.
Дыхание сперло у Торина в груди; от прилившей крови забарабанило в ушах. Внезапно он ощутил то, чего не чувствовал даже в бою, — близость смерти. Существо так же источало зло, как Мали излучала спокойствие.
Мали! Она и мальчик находились около водоема и ничего не знали о чудовище. Торин должен был предупредить их, спрятать. Как-нибудь уберечь!
Он сделал шаг назад, чтобы оказаться между дюной и тварью, ожидая, что в любой момент его обнаружат, ударят темнотой и страхом, испепелят на месте.
Воин вложил меч в ножны, сделал шаг… и песок стал засасывать его. Торин отпрыгнул. Дюна зашевелилась, самый верх покрылся барашками и начал оползать. Песок вздыбился и все растущей волной двинулся в его сторону.
Воин прокричал предупреждение, а затем стремительные пески сбили его с ног и накрыли с головой. Он постарался встать, но его завертело и бросило на бок. Мышцы правого колена растянулись, и ногу Торина пронзила острая боль.
Он пронзительно вскрикнул. Песок тут же забил ему рот, глаза, уши, проник под одежду, текучий, как вода. Песчинки струились сквозь пальцы, когда Торин отчаянно пытался за что-нибудь уцепиться, захлестывали его горло, и он давился, с трудом ловя ртом воздух. Тяжесть песка навалилась, сдавливая тело. Воин молотил руками и ногами, обезумев от одной мысли» что может утонуть в глубине дюны.
Внезапно его пальцы коснулись чего-то твердого. Рука! Тории постарался ухватиться за нее, а песок вспенивался вокруг, относя прочь, угрожая разорвать слабую связь. Нежная и хрупкая на ощупь, рука обхватила пальцы воина, рванув Торина вверх, и его голова выскочила на поверхность. Качаясь на волнах вздымающейся пыли, Торин жадно вдохнул воздух. Хотя и полные песка, глотки воздуха были столь же приятны и сладки, как чистый морозный воздух после первого снега.
Сморгнув попавший в глаза песок, воин увидел, что сжимает руку Мали. Женщина потащила его на твердую землю. Здоровой ногой он отталкивался так, как будто плавает в реке, а Мали тянула и тянула воина, задыхающегося, кашляющего, пока его ноги не оказались за пределами движущихся песков.
Торин рухнул на колени, смаргивая туман песчинок и слез, и увидел, что Мали отходит на край замутившегося пруда и исчезает в клубах пыли и песка. Сквозь рев бури он расслышал, как эльфийка выкрикивает имя Бьяра.
Казалось, прошла вечность перед тем, как Мали появилась вновь, таща за собой мальчика, так же как тащила Торина. Она вывалила Бьяра на твердую землю и упала на колени рядом с ним, рванув за джелайю, крепко обмотавшуюся вокруг его горла. Несколько долгих секунд Бьяр лежал неподвижно, затем вдохнул — с долгим тихим хрипом — и закашлялся.
Мали одной рукой заколотила его по спине, а другой принялась стягивать низ своей джелайи с лица. Глубоко вдохнув запыленный воздух, она чихнула.
Тории подполз к ним.
Бьяр посмотрел на него такими красными от прилившей крови глазами, что Торин ощутил, как к горлу подступают слезы сочувствия.
Мали опять чихнула, а Бьяр захрипел. Воину эти звуки показались слишком громкими и опасными. Он знаками призвал их к молчанию, прикоснувшись к своей джелайе, но, стряхнув пальцами слежавшийся в ее складках песок, тоже едва подавил чиханье.
— Тихо! — Торин с трудом произнес это короткое слово — его ободранное песком горло саднило.
Мали послушно подобрала край джелайи и прикрыла ею рот и нос.
Бьяр перевернулся на бок и спрятал лицо в коленях женщины, стараясь приглушить кашель.
Торин потряс его, привлекая внимание:
— Кристалл?
Хрипя и кивая, мальчик стиснул складку в своих одеждах:
— Здесь. Со мной.
Торин поднялся на ноги, невзирая на острую боль в колене, и обнажил меч. Клинок вышел из ножен со скрежетом, который прозвучал неестественно громко во внезапно наступившей тишине. Из-за слез и пыли, попавшей в глаза, воин различал только смутные пятна зеленого и желто-коричневого.
Он с нетерпением ждал, пока зрение не прояснится, хотя знал, что ничего не найдет. Если бы существо все еще находилось поблизости, их бы уже не было в живых.
В том, что вскоре предстало взору Торина, нельзя было признать оазис Гелен, так он изменился. Воин стоял на гребне желто-зеленого цвета — это было все, что осталось от опаленной солнцем травы. Несколько пальм, растущих в оазисе, были почти погребены песком. Сама дюна исчезла — слилась в чашу, содержавшую жизненную силу оазиса, В водоеме не осталось воды, хотя песок, наполнивший его, все еще медленно двигался, набегая на берег, как будто что-то волновалось в его хранящих молчание глубинах.
Мали встала и медленно поворачивалась, разглядывая небо. Торин тоже взглянул вверх, но ночь была чиста и пуста, как и пустыня.
Он, хромая, подошел к краю груды камней и взял свой мешок — единственное, что осталось от их снаряжения. То, что несли Бьяр и Мали — еда, одеяла, мехи для воды, — было погребено толщей песка.
Мали присоединилась к воину.
— Что мы теперь будем делать? — тихо спросила она.
Торин пожал плечами, показывая, что не знает. Опять он несет ответственность за них обоих, опять вынужден отвлекаться от своей цели, упустив прекрасную возможность встретиться с врагом лицом к лицу.
Воин думал, что будет взбешен и собой, и ими. Он хотел испытать ярость. Но ее не было. Отсутствие гнева оставило пустоту, с которой он не был готов столкнуться. Без своей ярости, без призывов чести к отмщению какова цель его жизни?
Мали дотронулась до руки Торина, и прикосновение ее пальцев к его коже оказалось нежным и сухим. Оказавшись так близко от нее, он ощутил странный сладкий землистый аромат. Боль в колене отступила куда-то на задний план, забылась, когда он вдохнул аромат цветов и тенистых полян. Несмотря на жар солнца, воин задрожал.
— Ты спасла нас обоих, — резко сказал он, скрывая свои чувства. — Мой долг перед тобой не оплатить, даже если я отведу тебя в безопасное место.
— Ты ничего мне не должен, — тихо ответила эльфийка. Торин повернулся к ней лицом, так близко, что чувствовал ее дыхание на своем лице, а прохладу ее тела — всем своим телом. Мали излучала энергию, силу, из-за которой волосы на затылке встали дыбом.
— Моя жизнь — это не ничто, — хрипло сказал он.
Мали залилась румянцем, соперничающим своим нежным розовым цветом с зарей, и отступила назад, замешкавшись, чтобы прикрыть лицо:
— Я сделала то, что на моем месте сделал бы каждый. Не думая. Это не тот поступок, за который нужно чувствовать себя в долгу.
Без успокаивающего прикосновения ее пальцев к Торину вернулась его усталость, а вместе с нею и необходимость принимать решение. Ему хотелось, чтобы ее рука опять легла на его руку.
— Нам надо идти на север, — сказал он. Мали замерла, ее глаза расширились из-за какого-то чувства, которое Торин не мог понять. Страха, или надежды.
— В Сильванести? — шепотом спросила она. — Мне нельзя туда возвращаться. Они меня убьют.
— Ты преувеличиваешь.
Эльфийка покачала головой и с глубокой печалью в глазах взглянула на него, затем повернулась, чтобы отойти в сторону.
Торин поймал ее за руку и остановил:
— Может, тебе стоит рассказать мне больше?
— Ты не поверишь мне. Так же как не поверили мои соплеменники.
Воин сделал маленький глоток воды из меха. Ему мучительно хотелось прополоскать рот от скрипящего на зубах песка, но вода опять была слишком драгоценна для таких удовольствий.
— Может, я поверю.
Мали задумчиво взглянула на него.
— Может, я поверю, — повторил он мягче. Настолько мягко, чтобы не испугать ее.
Эльфийка сделала глубокий вдох и медленно произнесла:
— Я умерла в глубинах реки Тон-Талас.
Торин так удивился, что не смог этого скрыть.
Мали повернула голову:
— Видишь? Ты мне не веришь…
Он был так потрясен, что не знал, как ответить. Эти слова не укладывались у него в голове, но пока эльфийка их произносила, ее застывшее лицо оживилось как ни разу за все дни путешествия.
— Я поверю или не поверю после того, как услышу твою историю, — непреклонно сказал воин.
Сделав еще один глубокий вдох, она продолжала тихим, словно отдалившимся голосом:
— Я упала в воду и ударилась головой. — Мали пальцами дотронулась до места за ухом, вспомнив о прошлой боли. — Вода была темна. И тяжела. Я видела… лица тех, кто умер до меня. Я слышала их голоса, приветствующие меня. Затем… затем стало светло.
— Светло? Откуда в реке свет? — В голосе Торина прозвучало недоверие, и чары исчезли; живой блеск, который он различил в глазах женщины, померк.
Воин внезапно почувствовал себя виноватым.
— Согласись, это похоже на сказку, — сказал он, пытаясь объяснить. — Но… продолжай.
Лицо Мали ожесточилось, и всего лишь на мгновение он увидел то, чего и ожидал от эльфа, — надменность и заносчивое презрение в складках над шелковистыми бровями. Затем высокомерное выражение исчезло, сменившись безразличием. Тусклым, невыразительным голосом она рассказала остальную часть своей истории:
— Голос, прекраснее которого нельзя вообразить. Музыка… не похожая ни на что в этом мире. Звуки… Тяжесть исчезла. Мне показалось, что я парю среди облаков. Голос, прекрасный, мелодичный голос Богини, сказал мне, что я должна нести моему народу посланное ею исцеление. Она рассказала мне о возвращении на Кринн драконов и ушедших Богов. Она сказала, что я должна предупредить свой народ об опасности и разнести слова надежды. Она сказала, что я должна спасти мой народ. — Лицо Мали было таким же белым, как и в утро нападения, унылым, как зима. — Богиня сказала: «Просвети души, пребывающие в темноте». А мне это не удалось, как видишь. Мой народ не поверил мне. Лорак — правитель — назвал меня богохульницей и изгнал. Теперь я не могу выполнить повеление Богини. — Мали снова глубоко вдохнула, словно жарким воздухом пустыни хотела облегчить пожар в своей душе. — Я не могу привести их души к свету.
— Я думал, что эльфы не отвернулись от древних Богов.
— Нет. Но, вероятно, только старейшие или достойнейшие могут говорить с Богами. А кто я такая, чтобы Богиня заговорила со мной? Всего лишь женщина, да еще незнатного происхождения. Мой народ верит, но он не верит. А иногда, — тихо добавила она, — я начинаю сама сомневаться в себе.
Торин пожал плечами, не желая признаться перед лицом такой печали, что его первым чувством тоже было неверие. Но он видел драконов, ощутил могущество прикосновений Мали.
Он дотронулся до ее щеки и ласково провел вверх, по высокой скуле, по шелковистым бровям, до густых черных волос. Тяжелые пряди упали вперед, закрыв лицо и обнажив нежные уши.
Торин погладил заостренный край, а Мали прикрыла его пальцы своими.
Воин закрыл глаза и увидел распростершуюся пустыню так ясно, как будто держал в руках карту предгорий. Харолисовы горы будут, наверное, на полдня ближе, чем один из оазисов реки Торат. Идти туда намного сложнее, особенно с поврежденным коленом, но Мали и Бьяр окажутся в безопасности.
— Я отведу вас на восток. К подножию Харолисовых гор.
В ослепительном жарком свете полуденного солнца они вступили в предгорья Харолисовых гор, родину гномов Торбардина. Они шли быстрее, чем рассчитывал Торин, — Мали и Бьяр так рвались вперед, что теперь всех задерживал он. Воин махал, когда подъем был не под силу с его поврежденным коленом, и Мали возвращалась назад, предлагая в качестве поддержки свое плечо.
Теперь, несмотря на хромоту, Торин не отставал от остальных, поскольку Бьяр с широко открытыми глазами беспечно останавливался, прикасаясь к пышной траве, столь не похожей на желтоватую растительность оазиса. Он вертел головой во все стороны, глядя куда угодно, только не туда, куда шел.
Мали долго стояла на дороге, как слепец, ощупывая пальцами дерево. Дерево представляло собой жалкое зрелище: тощее, малорослое, искривленное так, как будто хотело одновременно вытянуться к небу и спрятаться от безжалостного солнца. Но эльфийка благоговейно прикоснулась к нему и улыбнулась Торину так, как будто ей вручили великий дар.
Воин ответил на ее улыбку и придержал язык. Лично для себя он не находил ничего приятного в окружающем пейзаже. Торин уже замерз, а его легкие не могли надышаться тяжелым и влажным воздухом гор. Сердце у кочевника подскакивало каждый раз, когда хрустела ветка, шуршала невидимая в кустарнике живность или шелестели листья над головой — даже от звука собственных шагов по твердой земле. Ему никогда не нравились лесистые подступы к воде.
— Это путь в долину, — сказал Торин. Он поставил одну ногу на дорогу, ведущую вниз, и встал, обхватив себя руками. Прохладная земля под подошвой высасывала тепло, от чего колено болело еще сильнее.
— Все, как сказала Мали. Текущий ручей, — засмеялся Бьяр, — с проносящейся мимо водой и огромными, покрытыми мхом валунами, стоящими в глубокой тени.
Через плечо Торин увидел, как уголки темных глаз Мали приподнялись. Она улыбалась под джелайей.
Воин улыбнулся в ответ. В словах Бьяра Торину слышался ее мелодичный голос, и он удивлялся, когда же она успела нарисовать мальчику эту картину. Он попытался присоединиться к радости Бьяра. Чистая, прозрачная вода… больше чем достаточно, чтобы смыть песок, все еще скрипевший у него на зубах.
Бьяр пронесся мимо воина вниз по тропе быстрыми, нетерпеливыми шагами.
— Бьяр! — выкрикнул Торин и тоже двинулся вниз. Однако его хромая нога затрудняла движения.
Мальчик замедлил шаг и подождал, пока его не нагонят, почти танцуя от нетерпения и возбуждения.
— Я хочу увидеть проточную воду.
— Я пойду с ним вперед, — предложила Мали.
Бьяр подождал, пока эльфийка его нагонит, затем они исчезли за поворотом тропы.
Торин перешел на более медленный, прогулочный шаг, чтобы не напрягать колено. Он почти дошел до развилки на тропе, когда услышал крик Мали, пронзительный и испуганный.
Вытащив меч, он побежал, не очень-то надеясь, что справится со своими ногами. Его колено в итоге отомстило за жестокое обращение: воин споткнулся и чуть не упал. Тропа перед ним разветвлялась: одна дорожка поворачивала вбок, а затем, сделав петлю еще шагов на двадцать, сбегала вниз, к ручью. Налево же, по диагонали, тропа мягко поднималась вверх, забираясь в глубь гор.
Страх и бег совсем лишили Торина сил, и ему пришлось остановиться, чтобы отдышаться. Воина не покидала только одна мысль: не найдет ли он своих, спутников в конце тропы, растопленных в обожженную, неузнаваемую плоть? Отдышавшись, он аккуратно двинулся вперед, щадя колено, и медленно спустился по тропе к ручью.
Бьяр был там, не сожженный, но все равно умирающий.
Он лежал на спине, наполовину в текущем ручье, который так хотел увидеть. Из груди у него торчал кинжал, и кровь смешивалась с прозрачной водой.
Торин встал рядом с мальчиком на колени и приложил ухо к его груди, зная, что эти действия лишены смысла. Лицо Бьяра было открыто — джелайя соскользнула с его волнистых каштановых волос, детский рот искривился в предсмертной гримасе, из глаз текли слезы. Мальчик мертвой хваткой сжимал мешочек, где лежала Аквара.
— Они забрали Мали, — прохрипел он.
Торин вытащил Бьяра на берег и прижал джелайю мальчика к ране, пытаясь остановить стремительное течение крови.
Ученик мага тихо застонал и шепнул:
— Не дай им причинить вред Мали…
На земле вокруг остались следы борьбы, но эльфийки нигде не было видно.
— Мали! — шепотом позвал Торин, опасаясь говорить слишком громко.
В ответ он услышал только чуждые звуки леса: плеск воды о камни, тихий шелест ветра в деревьях, тревожный предупредительный крик птицы в кустарнике. Всюду, куда он смотрел, были только свет и тень — места, где мог затаиться враг.
Торин приложил руку Бьяра к джелайе и прошептал:
— Прижми сильнее, вот здесь. Я скоро вернусь.
Мали не могла быть далеко, если она все еще жива, в чем Торин сомневался. Но живой или мертвой, а воин собирался найти ее и тех, кто напал на Бьяра.
Он почти вернулся к развилке, когда услышал приглушенный крик Мали, который тут же резко оборвался.
Сто шагов по тропе вверх — и Торин нашел женщину. Ее тащило видение из ночного кошмара, а она сопротивлялась, отбиваясь руками и ногами.
Существо было, по крайней мере, на четыре головы выше Мали и больше всего походило на пустынную ящерицу, разросшуюся до огромных размеров. За исключением того, что ящерицы не ходят прямо на двух ногах, у них нет крыльев и гротескной пародии на человеческое лицо.
Одна огромная когтистая лапа сомкнулась на нижней половине лица Мали, другая вцепилась в складки ее одежды. Чудовище шипело, пытаясь справиться с эльфийкой.
Мали извернулась и оторвала огромную руку от свое горла.
— Уходи, Торин! — прокричала она.
Предупрежденное о присутствии Торина существо издало недовольный, булькающий звук, вытащило огромный обоюдоострый меч и продолжало бежать вверх по тропе, таща за собой Мали.
Торин прыгнул, быстро перейдя от изумленного ступора к атаке, чем застал существо врасплох. Он нанес рубящий удар по человеку-ящерице. Меч вошел глубоко в кожистую шею, из раны струей палилась зеленая кровь.
Существо вскрикнуло и уронило Мали. Наступив одной задней лапой на ее одежду, чтобы пленница не убежала, человек-ящерица сделал дугообразный взмах огромным мечом, намереваясь снести голову Торину.
Удар пришелся слишком высоко, и воину удалось избежать его. Торин быстро нанес ответный удар — комар, нападающий на лошадь, — изогнутый клинок, всегда казавшийся таким крепким, оставил на чешуйчатой шкуре едва видную отметину. Однако ярость атаки Торина заставила существо отступить на шаг, затем еще на один — прочь от Мали.
Воин Кедаса наступал, неистово нанося бесполезные на первый взгляд удары, которые, тем не менее, позволили ему освободить достаточно пространства, чтобы оказаться между женщиной и существом.
— Беги! — не оглядываясь, крикнул Торин Мали.
Он держал меч наготове, ожидая нападения человека-ящерицы.
Тот тяжелыми неуклюжими шагами двинулся к воину, то и дело поглядывая на женщину.
Торин рискнул быстро взглянуть назад. Мали отошла всего на несколько шагов вниз по тропе.
— Прочь! — прокричал воин. — Беги!
Ему не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, что эльфийка не послушалась его. Он понял это по тому, как взгляд существа метался между ними.
Воспользовавшись рассеянностью внимания человека-ящерицы, Торин подскочил ближе, нанес быстрый, режущий удар и выскользнул за пределы досягаемости, когда существо замахнулось на него.
Человек-ящерица ударил направо, затем налево, потом размахнулся, описав мечом свистящую дугу.
Торин увернулся, как и раньше, и инстинктивно бросился на землю — это спасло ему жизнь. Силы, вложенной в удар, хватило бы на то, чтобы разрубить его надвое. Не раздумывая, воин тут же поднырнул под сверкающий клинок, нанес колющий удар, отскочил назад и повторил нападение, уходя от ответного удара.
Когда человек-ящерица опять дугообразно размахнулся, Торин был готов. Он перекатился, миновал лезвие и атаковал. Его изогнутый клинок, рассчитанный на рубящие удары, горизонтально вошел в живот существа, прорубив широкую рану.
Человек-ящерица булькнул и уронил оружие. Эфес ударился о землю, прозвенев, как колокол на городских воротах. Зеленая кровь залила Торина, меч вывернуло из рук.
Существо с тяжелым глухим стуком осело назад с мечом Торина в животе.
Воин обернулся и увидел, что Мали так и стоит всего в нескольких шагах.
— Есть еще? — спросил было он, но одновременно потянулся за своим мечом, чтобы извлечь его из тела чудовища, и чуть не вывихнул руку из сустава.
Клинок застрял в ране. Тело человека-ящерицы окаменело, стало твердым как скала, и меч Торина увяз так плотно, что лезвие скорее сломалось бы, чем вышло из каменной плоти.
Поняв, что вернуть свой клинок не удастся, воин схватил огромный меч мертвого чудовища, с трудом оторвав его от земли обеими руками.
— Другие есть? — опять спросил он.
Лицо Мали побелело от страха. Эльфийка тряхнула головой, но Торин не понял, утвердительно или отрицательно, так сильно женщина дрожала.
Торин хромая подошел к ней и взял за плечи:
— Еще есть, Мали?
— Двое… Их было двое.
— Где второй?
Эльфийка помотала головой:
— Я не знаю. Он не…
Внезапно она ахнула, и ее и без того белое лицо стало абсолютно алебастровым.
— Что? — закричал Торин. Держа меч наготове, он развернулся, ожидая встретить второе существо. Но позади никого не было, даже тела человека-ящерицы, которого он только что убил.
Воин моргнул, потом еще раз, итак до тех пор, пока не поверил в то, что увидел. Какое-то время мертвое тело оставалось камнем, но теперь меч Торина в целости и сохранности лежал на слое тонкой пыли неправильной формы.
— Оно исчезло, — прошептала Мали. — Оно просто… его просто не стало.
Торин бросил клинок существа и поднял свой. На нем не осталось ни капли зеленой крови.
Рядом всхлипнула Мали, быстро и отрывисто дыша.
— Бьяр?…
Торин покачал головой.
— Нет! — закричала Мали и побежала по тропе вниз к ручью.
Торин последовал за ней, но медленнее. Он знал, что сейчас мальчик уже мертв.
Он застал Мали на коленях перед телом Бьяра, она, задыхаясь, говорила мальчику короткие слова, лишенные смысла и полные боли. В руках эльфийка держала окровавленную джелайю.
Маленькие руки мальчика безжизненно соскользнули на землю. Аквара, предмет, ради которого погиб Бьяр, выпала из его рук.
Торин поднял мешочек, липкий от крови Бьяра, и нащупал внутри твердый и холодный кристалл.
— Он все еще здесь! — изумленно произнес воин, вынимая завернутый в шелк кристалл из мешка и отбрасывая ткань. Аквара блистала в неровном солнечном свете, и Торин ощутил покалывание, поднимающееся от пальцев к запястью. — Эта тварь убила Бьяра и даже не позаботилась о том, чтобы забрать Аквару. — Он швырнул кристалл на землю. — Что ему в действительности было надо?
Его вопрос остановил рыдания Мали, хотя слезы еще продолжали течь по щекам женщины. В борьбе она потеряла джелайю, и волосы спадали спутанными прядями по плечам, на платье виднелась кровь, но Торин не знал, ее или мальчика.
Воин, болезненно прихрамывая, подошел к Мали, схватил ее за руку и развернул к себе:
— Кристалл все еще здесь.
Мали закричала, вырываясь:
— Нет! Не надо!
— Чудовищу была нужна не Аквара. Оно оставило кристалл здесь, у умирающего мальчика. Оно схватило тебя.
— Нет! — Эльфийка упала на колени рядом с телом Бьяра, в мольбе подняв руку.
— Это была ты. С самого начала, — сказал Торин, глядя на нее, ошеломленный внезапным озарением. — Они искали тебя, когда уничтожили лагерь. Что ты сделала? — Гнев стремительно овладел им. Его народ погиб. Мальчик погиб. И зачем? Ради чего? Кто была эта женщина, согревавшая его как солнце и столь же смертоносная.
— Неправда, — всхлипнула Мали, поглаживая скомканную джелайю Бьяра, как будто могла заставить ученика мага ожить. — Этого не может быть! Не может быть! Нет, не поэтому, не из-за меня.
Торину требовалось найти ответы на свои вопросы, но другое существо могло находиться поблизости. Он схватил женщину за плечо:
— Мы должны идти. Немедленно!
— Торин, пожалуйста…
— Бьяр мертв. Ты ничего не можешь поделать.
— Нет! — зарыдала Мали. Она обхватила себя за плечи, как будто хотела спрятаться, свернуться внутрь себя, чтобы ничего не осталось. — Неправда, — прошептала эльфийка. — Это не моя вина. — Она скорчилась в рыданиях, почти касаясь лбом земли.
— Мали… — Торин нервно огляделся вокруг — ему что-то послышалось, — схватил женщину за руку и, не особо церемонясь, потянул.
Эльфийка подняла голову; глаза ее расширились. Выкрикнув предупреждение, Мали толкнула воина так сильно, что тот отлетел на несколько шагов.
Меч просвистел там, где несколько секунд назад стоял Торин. Тот развернулся и столкнулся лицом к лицу с еще одним человеком-ящерицей.
Существо нанесло следующий удар, стремительно описав мечом полукруг. Смертоносный клинок рассек одежду Торина, оставив сочащуюся кровью царапину.
Полоса огня обожгла ребра Торина под плечом. Он ощутил, как кровь теплым пятном разлилась по его правому боку.
Прижав локоть к ране, Торин метнулся в сторону, прочь от Мали, надеясь, что тварь последует за ним.
— Беги! — задыхаясь, прокричал он и поднял меч, но у него никак не получалось нанести удар.
Этот человек-ящерица был столь же тяжелым и неуклюжим, как его собрат, но более проворным. И лучше владел мечом. Размахивая огромным смертоносным клинком из стороны в сторону и вверх-вниз, существо приближалось к Торину.
Воин переложил меч в левую руку. Он едва увертывался от ударов: клинок казался невероятно тяжелым, а ноги отказывались слушаться.
Тварь метнулась вперед, нанося удар, и лезвие его оружия на излете задело руку Торина.
Воин застонал от боли, чуть не выронив меч и едва не теряя сознания. Так много крови. Он чувствовал, как она течет по ноге, капает на землю, жизнь быстро покидала его. Следующий удар, он знал, будет последним.
Человек-ящерица высоко поднял меч для смертельного удара.
Затем зрение Торина начало играть с ним шутки. Показалось, что меч существа, начав опускаться, замедлился. Мали ползла тоже неестественно медленно, но не прочь в безопасность, а к Торину, к чудовищу.
Воин закричал, и ему показалось, что этот голос, чужой, незнакомый, принадлежит кому-то другому. Торин бросился вперед, чтобы заслонить эльфийку, и ему почудилось, что он опять попал в зыбучий песок, такими замедленными были движения. Слишком замедленными.
Рука женщины медленно-медленно поднялась в воздух. В ее кулаке была зажата Аквара Кедаса. Кристалл сиял на солнце, как драгоценный камень при свете огня, голубым огнем и золотой радугой.
Меч человека-ящерицы ударился об Аквару. Металл издал пронзительный звук, а кристалл ответил оглушительно чистым звоном; мелькнула ослепительная молния.
Опять двигаясь с обычной скоростью, существо завопило и упало назад, его тело раскололось, ярко вспыхнув, меч, растрескавшись, кусками осыпался вниз.
Голубое сияние кристалла исчезло, и Мали упала на руки Торина. Она была столь слаба, что у воина от неведомого доныне страха перехватило горло. Торин осторожно перевернул эльфийку на спину. На шее у Мали под нежной кожей отчетливо билась голубая жилка, и он вздохнул с облегчением.
Вскоре ее веки задрожали и открылись. Эльфийка вскочила, взгляд её бешено метался во все стороны в поисках чудища, пока, наконец, не остановился на неподвижно лежащем теле и разметавшихся крыльях, одно из которых раскололось на куски как каменное. Сверху труп чудовища усыпали осколки меча.
Успокоившись, Мали воззрилась на кристалл, лежащий у нее на ладони. Он больше не сверкал золотистыми цветами пустыни, они сменились чистым серебристо-голубым — цветами неба, прозрачной воды и бутонов зиска. Символы, выгравированные внутри кристалла, ясно проявились на гранях — две слезинки, нарисованные непрерывной линией.
— Я не понимаю… Что произошло? — прошептала Мали.
Тихие слова удивления застыли у нее на устах, когда женщина перевела взгляд с кристалла на тело чудища и его разбитый вдребезги меч.
Торин осторожно прикоснулся к Акваре. На ощупь, несмотря на выгравированные знаки, она была гладкой, и его пальцы ощутили слабое приятное тепло — раздражающее покалывание больше не возвращалось.
— Ты все понимаешь, — сказал воин эльфийке и, не говоря ни слова, взял свободную руку Мали и провел ею по разорванным краям его одежды к кровоточащей ране на ребрах. — Ты должна только верить.
Мали неуверенно посмотрела на Торина широко раскрытыми глазами.
Он сильнее прижал ее руку к своей ране и, хотя его веки казались слишком тяжелыми, чтобы можно было держать их открытыми, постарался встретиться с ней взглядом, передавая собственную непоколебимую веру.
— Верь, Мали. Верь тому, что тебе сказала Богиня.
Держа кристалл у груди, Мали кивнула. Она закрыла глаза, сделала глубокий-преглубокий вдох и медленно выдохнула.
Тории согнулся, когда энергия влилась в него, хлынула, как будто души многих сотен людей текли в его венах. Энергия, тепло и бодрость, окрашенные в синий цвет, прогнали сумрак и смерть. Жизнь текла и пульсировала. Воин чувствовал, как его кровь плавно движется под кожей, а воздух в легких ласкает его изнутри.
Мали вздохнула и отступила, лишая Торина прикосновения и действия кристалла.
Воодушевленный протекающей сквозь него силой, воин раздвинул разрубленные края одежды и взглянул на рану. Она исцелилась не полностью и все еще беспокоила его, однако больше не кровоточила. Пока этого было достаточно.
— Торин? — прошептала Мали и дотронулась до его щеки.
Сила эльфийки полилась в тело воина — целительное прикосновение, нежное тепло. Он накрыл ее руку своей, обнаружил, что она липка от крови, но тепла и успокаивает боль. Торин коснулся губами ладони Мали, а когда она не оказала сопротивления, быстро поцеловал ее в полные губы и сразу отстранился.
— Бьяр, — сказал он, все еще держа эльфийку за руку.
Она словно одеревенела:
— Что я могу? Он мертв.
Торин взял Мали за руку, держащую кристалл.
— Тебя избрала Богиня. Как может быть, что ты не можешь?
Эльфийка вздрогнула, но кивнула, соглашаясь, и Торин помог ей подняться. Вместе они подошли к телу Бьяра.
Зажав кристалл между ладонями, Мали взглянула на Торина в поисках поддержки, затем она запрокинула прекрасное лицо к куполу из листвы деревьев и проглядывающему сквозь него небу:
— Прошу тебя, благословенная Мишакаль, помоги мне.
Затем эльфийка закрыла глаза и прижала кристалл к сердцу, как и в первый раз. Но ничего не произошло.
Тогда она положила кристалл на грудь Бьяра и прикрыла ладонями клинок, пронзивший его грудь. Голубизна внутри кристалла стала разрастаться все шире и шире, постепенно наливаясь ярким светом, пока не окутала тела Бьяра и Мали.
Затем и Торин оказался внутри ласкового, исцеляющего огня. Остатки его усталости улетучились, он почувствовал, как кожа вокруг его раны и мышцы под нею волнуются и перемещаются по мере того, как разрез заживает. Воин знал, что сейчас его кожа безупречно чиста, как у ребенка. Но физическое удобство было каплей по сравнению с миром и радостью, наполнившими его сердце.
Свет сделался ярче, стал голубым, как сияющее летнее небо, искрящимся, как поверхность пруда. Эльфийка молча — лишь слезы струились по ее щекам — обхватила лезвие ножа там, где оно вошло в тело Бьяра. Сияние кристалла низвергалось каскадом по ее пальцам вниз, обволакивая клинок яркими полосами.
Мали медленно извлекла нож, но кровь не потекла. Рана затянулась, и через секунду не осталось даже шрама. Руки Мали опустились, и она села назад на пятки.
Торин задержал дыхание, голубое сияние тускнело.
Затем грудь Бьяра резко поднялась. Он вдохнул полные легкие воздуха, широко распахнул удивленные глаза и прикоснулся к груди в том месте, где был нож.
— Мали, — прошептал он, улыбаясь. — Мне привиделось, что пришли спасти меня души Кедаса!
Женщина смотрела на мальчика со смешанным выражением недоверия и восхищения. Когда Мали обернулась к Торину, протягивая ему Аквару, чтобы воин взглянул на кристалл, радость в ее глазах горела, как огонь, ярче полуденного солнца.
— «Просвети души, пребывающие в темноте», — благоговейно произнесла она, задумавшись. — Теперь повелителю Лораку придется поверить мне!
Торин прикоснулся к Акваре. Она была голубой, голубой, как чистое ясное небо или прозрачная вода. Вместо холодной дрожи, как 6 т пощипывающих кожу муравьев, он ощущал наслаждение от силы Мали, от предназначения Мали.
И его собственного.
— Если повелитель Сильванести не поверит твоему слову, Мали, я скажу ему сам.

Маргарет Уэйс 
Лучшие 

История древних времен…
Я знал, что эти четверо придут. Они явились по моей не терпящей отлагательства просьбе. Неважно, что их на это подвигло, — а у этой пестрой компании, как я знал, мотивы были различны, — они были здесь.
Лучшие. Самые лучшие.
Я стоял на пороге трактира «Горький эль», глядя на них, и на сердце у меня становилось спокойнее, чего давным-давно не бывало.
Все четверо сидели за отдельными столиками. Конечно, ведь они небыли друг с другом знакомы — разве только понаслышке. Каждый, или каждая, спокойно ел и пил, не выставляя себя напоказ. Им это было ненужно. Они были лучшими. Но хотя губы их ничего не произносили, занятые горьким элем, столь известным в этих местах, глаза не бездействовали: оценивая друг друга и наблюдая, как их оценивают другие. Я был рад, что каждому понравилось то, что он или она увидели. Мне не хотелось, чтобы члены группы сорились.
На самом видном месте сидел Орин — маленького роста, но большой храбрости. В этих местах он знаменит умением обращаться с топором, но этим славиться большинство гномов. Его топор — Шипокол — лежит перед ним на столе, где он может и следить за ним взглядом, и погладить рукой. Настоящий талант Орина проявляется под горой, говорят, он облазил больше драконьих пещер, чем любой другой из когда-либо живших гномов. И он ни разу не заблудился ни на пути туда, ни (что гораздо важнее) на пути обратно. Многие охотники за сокровищами обязаны жизнью — и где-то третьей частью клада — своему проводнику, Орину Темному Провидцу.
Рядом с гномом расположилась за лучшим в «Горьком эле» столом женщина несказанной красоты. Волосы ее длинны и черны, как безлунная ночь; ее глаза пили души мужчин, как гном пил пиво. Завсегдатаи трактира — жалкий сброд, неудачники — вились бы вокруг нее, как мухи, вывесив языки, как собаки, если бы не ее платье.
Она была хорошо одета, поймите меня правильно. Одежда ее была из самого тонкого и дорогого бархата во всей стране, голубой шелк который сиял в свете огня. Серебряная вышивка шла по краю рукавов и подола, что отпугивало любителей сорвать поцелуй или ущипнуть за щеку, — пентаграммы и звезды, переплетающиеся круги и тому подобное, одним словом, чародейские знаки. Ее взгляд встретился с моим, и я поклонился чародейке Аланде, прибывшей из своего чудесного замка, затерянного в Лесах Голубого Тумана.
Около двери — как только можно ближе к дверям, но в то же время оставаясь в трактире — расположился один из четверых, которого я неплохо знал, поскольку именно я повернул ключ в камере его темницы, выпуская его на свободу. Он был худ и проворен, копна рыжих волос и зеленые жуликоватые глаза так очаровывали вдовушек, что они охотно расставались со своими сбережениями, да еще и любили его за это. Его тонкие пальцы могли проскользнуть и выскользнуть из кармана так же быстро, как его нож мог отрезать кошелек с пояса. Он был хорош, так хорош, что попадался нечасто. Но однажды Рейнард Искусник совершил одну маленькую ошибку. Он попытался стащить кошелек у меня.
Прямо напротив Рейнарда, у другой стены зала — темный уравновешенный свет в чешуйках мироздания, — сидел человек с благородной осанкой и непреклонным выражением лица. Завсегдатаи тоже оставили его в одного из уважения к длинному, сверкающему мечу и надетой поверх доспехов накидке со знаком серебряной розы. Эрик Гладкий Камень, Рыцарь Розы, благочестивый паладин. Я был столь же удивлен, увидев его, как и обрадован. Я послал своих вестников в Башню Верховного Жреца, умоляя рыцарей о помощи, и знал, что они откликнутся — они были связаны долгом чести. Но они прислали мне лучшего из них. Все четверо были лучшими, самыми лучшими. Я посмотрел на них и почувствовал благоговейный трепет и почтение.
— Пора закрываться на ночь, Мирианна, — сказал я, обращаясь к хорошенькой девчушке, стоявшей за стойкой бара.
Четверо охотников на драконов посмотрели на меня, и ни один из них не шевельнулся. Завсегдатаи, наоборот, поняли намек. Они залпом допили свое пиво и безропотно ушли. Я давно не бывал в этих местах — вновь посетив по своей надобности, — и, конечно, они подвергли меня испытанию. Мне пришлось научить их уважать меня. С тех пор минула неделя, и один, как я слышал, все еще не пришел в себя. Другие, поспешно проходя мимо меня, морщились, потирая свои ушибы и вежливо желали мне спокойной ночи.
— Я запру дверь, — сказал я Марианне.
Она тоже ушла, с кокетливой улыбкой пожелав мне доброй ночи. Я прекрасно знал, что ей хотелось бы сделать мою добрую ночь еще лучше, но был занят.
Когда девушка ушла, я закрыл и запер дверь. Рейнард от этого явно занервничал (он уже искал другой выход, чтобы иметь возможность бежать), поэтому я быстро перешел к делу:
— Нет нужды спрашивать, зачем вы здесь. Вы все прибыли в ответ на мою просьбу о помощи. Я — Гондар, сенешаль короля Фредерика. Я тот, кто послал вам письма. Благодарю вас за то, что так быстро откликнулись, и я приглашаю вас, м-м… большинство из вас, — я бросил суровый взгляд на Рейнарда, который усмехнулся, — в Фредериксбург.
Сэр Эрик поднялся и отвесил мне учтивый поклон. Аланда взглянула на меня своими удивительными глазами. Орин что-то пробурчал. Рейнард позвякивал монетами в кармане.
«Клиенты заведения завтра обнаружат, что у них не хватает денег на пиво», — подумал я.
— Вы все знаете, зачем я послал за вами. По крайней мере, вам известна часть правды. Та часть, которую я мог обнародовать.
— Присядь, сенешаль, — произнесла Аланда с изящным жестом. — И расскажи нам ту часть, которую ты не смог обнародовать.
К нам присоединился рыцарь, а так же гном. Рейнард тоже собрался было подойти, но чародейка остановила его взглядом. Ничуть не оскорбившись, он вновь усмехнулся и облокотился о стойку бара.
Все четверо вежливо ждали, когда я продолжу.
— То что я говорю вам, исключительно секретно, — заговорил я, понижая голос. — Как вам известно, наш добрый король Фредерик отправился на север по приглашению своего единоутробного брата, герцога Норхэмитонского. Многие при дворе отговаривали Его Величество от этой поездки. Никто из нас не доверяет злонравному и алчному герцогу. Но Его Величество всегда был любящим братом, и он поехал на север. Сбылись наши худшие опасения. Герцог держит короля в заложниках и требует в качестве выкупа семь сундуков золота, девять сундуков серебра и двенадцать сундуков драгоценных камней.
— Клянусь оком Паладайна, мы должны сровнять замок этого герцога с землей! — вскричал Эрик, Рыцарь Розы, опуская ладонь на эфес меча.
— Тогда нам никогда больше не увидеть Его Величество, — покачал я головой.
— Не для этого ты призвал нас сюда, — проворчал Орин. — Не для того, что бы спасать своего короля. Может, он и хороший король, насколько мне известно, но… — Гном пожал плечами.
— Да, но ведь тебе, Орин, все равно, жив или мертв король людей? — сказал я с улыбкой. — И нет никакой причины, по которой тебя это должно было бы заботить. У гномов есть свой собственный король.
— А у некоторых, — прозвучал нежный голосок Аланды, — вообще нет короля.
Я подумал, верны ли слухи о том, что она заманивает в свой замок молодых людей и держит их там, пока они ей не наскучат, а затем превращает их в волков, заставляя охранять свое жилище. Ночью, говорят, можно услышать их тоскливый вой. Глядя в эти прекрасные глаза, я поймал себя на мысли о том, что, может, это того и стоит, — и вновь вернулся к обсуждаемому вопросу:
— Я не открыл вам самого худшего. Наше королевство богато, и я собрал выкуп — знать опустошила свои сокровищницы, их благородные жены пожертвовали своими драгоценностями. Сокровища погрузили в фургоны и готовы были отправить на север, когда… — я откашлялся, пожалев, что не налил себе кружку эля, — огромный красный дракон обрушился с неба и напал на караван с сокровищами. Я пытался сражаться, но… — мое лицо загорелось краской стыда, — я никогда не испытывал такого сковывающего все члены ужаса. Я пришел в себя, лежа на земле лицом вниз, дрожа от страха. Охрана бежала… А на Королевской Дороге сидел дракон. Проклятое чудовище неспешно проглотило лошадей, а затем, схватив когтями фургон с сокровищами, улетело.
— Ты ни в чем не виноват. Это был страх, который умеют вселять все драконы, — авторитетно сказал Орин, имевший многолетний опыт в подобных делах.
— Хотя со мной никогда такого не случалось, я слышал, что страх перед драконом почти нельзя преодолеть. — Сэр Эрик сочувственно положил свою руку на мою. — Бесчестная магия лишила тебя мужества, сенешаль. Не стоит стыдиться этого.
— Бесчестная магия, — повторила Аланда, мрачно взглянув на рыцаря. Я видел, что она размышляет над тем, какой прекрасный из него мог бы получиться волк.
— Я видел на своем веку много сокровищ, — отрывисто произнес Рейнард, вздохнув. — И поверьте мне, это великолепное зрелище. Но в логове этого дракона их должно быть намного больше.
— Несомненно, — подтвердил Орин. — Не думаешь же ты, сенешаль, что он ограбил только ваше королевство? Мой народ перевозил партию золотых слитков с южных рудников, когда красный дракон — дерните меня за бороду, если не тот же самый, — налетел сверху и скрылся вместе с ними.
— Золотые слитки! — Рейнард даже облизнулся. — Сколько они стоили? Все вместе?
Орин бросил на него угрожающий взгляд:
— Не твоего ума дело, Ловкач!
— Меня зовут Искусник, — поправил он, но остальные не обратили на него внимания.
— Я получила известия с востока от моих сестер, — проговорила Аланда, — что тем же самым драконом похищены несколько самых могущественных артефактов, принадлежащих нашему Ордену, вместилищу сокровенных знаний. Я опишу вам их, но это тайна. И они очень опасны для непосвященных, — добавила она с умыслом — специально для Рейнарда.
— Мы тоже пострадали от чудовища, — мрачно сказал Эрик. — Наши собратья, живущие на западе, послали нам в дар священную реликвию — кость пальца Винаса Соламна. Дракон напал на конвой, истребил всех до единого и унес нашу святыню.
Аланда рассмеялась, состроив гримаску:
— В это я не верю! Зачем дракону заплесневелая старая кость?
Лицо рыцаря ожесточилось.
— Кость пальца была вставлена в бриллиант величиной с яблоко. Бриллиант хранился в чаше, изготовленной из золота, инкрустированной рубинами и изумрудами. Чаша устанавливалась на серебряное блюдо, в которое были вправлены сотни сапфиров.
— А я думал, что вы, праведные рыцари, даете обет бедности, — хитро заметил Рейнард. — Может, мне стоит опять начать посещать храмы?
Эрик величественно поднялся и, не отводя от вора взгляда, начал медленно вытаскивать меч. Рейнард отступил в сторону, поближе ко мне.
— Спокойно, сэр рыцарь, — произнес я, поднимаясь. — Путь в логово дракона ведет вверх по отвесной скале, где не видно, за что ухватиться и куда поставить ногу.
Рыцарь оценивающе посмотрел на тонкие пальцы и жилистое тело Рейнарда, затем вложил меч в ножны и сел на место.
— Так ты обнаружил логово! — выкрикнул Рейнард. Он дрожал от возбуждения, и я даже испугался, что он кинется обнимать меня.
— Это правда, сенешаль? — наклонилась ко мне Аланда. Я почувствовал запах дорогих притираний, от прикосновения кончиков ее пальцев к моей руке меня пробрала дрожь. — Ты нашел логово дракона?
— Молю Паладайна, чтобы это было так! Я бы с чистым сердцем покинул этот мир, чтобы провести вечность в царстве Паладайна, если бы у меня была возможность сразиться с этой тварью! — воскликнул Эрик. Подняв священный медальон, висевший на шее, к губам, он поцеловал его, скрепляя благочестивую клятву.
— Потеряв выкуп, собранный, что бы спасти моего короля, — сказал я, — я принял обет не есть и не спать, пока не выслежу, где находиться логово дракона. Много утомительных дней и ночей шел я по следу — то сверкающая монета, то драгоценный камень, выпавший из фургона, указывали мне путь. След привел прямо к вершине, именуемой Черная Гора. День я провел, терпеливо ожидая и наблюдая, и был вознагражден. Я увидел, как дракон покидает свою нору, и знаю, как пробраться внутрь.
Рейнард пустился в пляс по таверне, напевая и щелкая длинными пальцами. Эрик, Рыцарь Розы, по-настоящему улыбнулся. Орин Темный Провидец любовно провел большим пальцем по лезвию топора. Аланда поцеловала меня в щеку.
— Ты должен навестить меня как-нибудь вечером, сенешаль, когда приключение завершиться, — прошептала она.
Все четверо вместе со мной провели ночь в трактире и встали задолго до рассвета, чтобы выступить в путь.
Над нами возвышалась Черная Гора со своей вечно скрытой облаком серого дыма вершиной. Гора получила свое название за то, что некогда изрыгала сверкающий черный камень. Теперь гора лишь иногда урчит, напоминая нам, что еще жива, но никто не может припомнить, когда она последний раз извергала пламя.
Мы подошли к ней на исходе дня. Лучи солнца заливали отвесную стену, по которой нам предстояло взбираться, алым пламенем. До отказа запрокинув голову, я смог разглядеть широкую черную дыру, служившую входом в логово дракона.
— Ни единой зацепки не видно. Клянусь Паладайном, ты не преувеличивал, сенешаль, — нахмурившись, сказал Эрик и провел рукой по гладкому черному камню.
Рейнард рассмеялся:
— Ба! Я взбирался на стены замков, гладкие, как у благородных дам… Э-э, просто скажем, что они были гладкими.
Вор перебросил через плечо моток длинной веревки и взял было еще мешок клиньев и молоток, но я остановил его:
— Может, дракон сейчас в логове. Если это так, то он услышит, как ты вбиваешь клинья в скалу. — Я посмотрел наверх. — Тут не так уж и высоко, и только кажется, что тяжело. Заберись и брось нам веревку. Ее будет вполне достаточно.
Рейнард согласился. Он осмотрел поверхность скалы, на сей раз совершенно серьезно, без тени усмешки, затем, к изумлению всех присутствующих, прилип к вертикальной поверхности, как паук, и начал подниматься.
Я знал, что Рейнард хорош в своем деле, но должен признаться, не знал насколько. Я смотрел, как он ползет по отвесной скале, просовывая пальцы в мельчайшие трещинки, цепляясь ногами в поисках упора, повисая иногда на одном усилии воли. Я был потрясен. Он был лучшим. Ни один из живущих людей не смог бы забраться туда.
— Боги с нами в нашем праведном предприятии, — благочестиво сказал Эрик, глядя на Рейнарда.
Аланда сдержала зевок, прикрыв рот изящной ручкой. Орин в нетерпении переминался с ноги на ногу у подножия скалы. Я продолжал следить за Рейнардом, восхищаясь его работой. Он добрался до входа в пещеру и исчез внутри, но через мгновение вышел, показав движением руки, что все спокойно, и сбросил нам веревку. К несчастью, она оказалась слишком короткой — мы, как ни старались, не могли дотянуть до нее. Орин громко выругался. Аланда рассмеялась и, щелкнув пальцами, произнесла какое-то слово. Веревка задрожала и внезапно выросла до нужной длины.
Эрик с сомнением оглядел ее, но подняться наверх можно было только так, поэтому он ухватился за веревку, затем, судя по всему о чем-то подумав, повернулся к чародейке:
— Госпожа, я полагаю, что твои нежные ручки не годятся для того, чтобы обдирать их о жесткие волокна, и одета ты не для карабканья по горам. Если ты простишь мне мою дерзость, я подниму тебя наверх.
— Поднимешь? Меня?! — Аланда пристально взглянула на рыцаря, затем рассмеялась.
Эрик окаменел; его лицо стало суровым и холодным.
— Прости, госпожа…
— Прости ты меня, сэр рыцарь, — дружелюбно прервала его Аланда. — Но я не слабая и беспомощная девица. И было бы неплохо, если бы ты это запомнил. И вы — тоже, — посмотрела она на меня и Орина.
С этими словами чародейка вытащила из рукава кружевной шелковый платок и расстелила его на земле. Встав на него, она произнесла слова, похожие на звон колокольчиков. Платок стал твердым как сталь и подниматься воздух вместе с Аландой.
Глаза сэра Эрика широко раскрылись, и он сделал знак, ограждающий от злых сил.
Чародейка уже поравнялась с входом в пещеру, и Рейнард помог ей сойти с платка. Глаза вора чуть было не вылезли из орбит, он почти пускал слюнки, и мы все расслышали его слова:
— Какой бы из тебя, госпожа, получился вор-домушник! Я готов отдать тебе половину… нет, четверть моей доли сокровищ за этот клочок ткани.
Аланда подобрала стальную пластинку, взмахнула ею в воздухе, и платок вновь стал шелковым и кружевным. Чародейка, аккуратно сложив, спрятала его в рукав, не обращая внимания на завистливый взгляд вора.
— Он не продается, — сказала Аланда и пожала плечами. — В любом случае, тебе он вряд ли пригодится. Если кто-нибудь, кроме меня, прикоснется к нему, платок обмотается вокруг носа и рта несчастного и задушит его.
Женщина мило улыбнулась Рейнарду. Смерив чародейку взглядом, он решил, что это правда, сглотнул слюну и поспешил отвернуться.
— Пусть Паладайн хранит меня, — сурово произнес Эрик и принялся карабкаться вверх.
Он был силен, этот рыцарь. В тяжелых доспехах, в кольчуге, с висящим на боку мечом, он подтягивался с легкостью. За ним быстро последовал гном — держась за веревку и упираясь в стену ногами, он поднялся чуть ли не бегом. Настал мой черед. Подъем выдался жарким во всех смыслах. Во-первых, несмотря на то что уже наступил вечер, от скалы, нагретой дневным солнцем, исходило ощутимое тепло. Во-вторых, один раз я чуть не сорвался, и от страха за собственную жизнь меня бросило в горячий пот. Но все обошлось, и я с облегчением вздохнул, когда Эрик втащил меня на уступ, в прохладную тень пещеры.
— Где гном? — спросил я, заметив, что рядом только трое из моих спутников.
— Он пошел вперед, на разведку, — ответил Эрик.
Я кивнул, радуясь возможности отдохнуть. Рейнард смотал веревку и спрятал под скалой, что бы воспользоваться ею на обратном пути, а я тем временем осмотрелся. Всюду на стенах пещеры виднелись следы, оставленные телом огромного дракона. Мы разглядывали их, когда вернулся Орин, бородатое лицо которого расплылось в улыбке.
— Ты прав, сенешаль. Это путь к логову дракона. И вот доказательство.
Гном поднес свою находку к свету — это был золотой слиток. Рейнард жадно взглянул на него, и я тотчас же понял, что из-за этого предмета могут возникнуть неприятности.
— Вот доказательство! — повторил Орин — его глаза сверкали так же ярко, как золото. — Это нора зверя. Мы его нашли! Мы нашли его!
Эрик, Рыцарь Розы, с мрачным выражением лица обнажил меч и двинулся по огромному туннелю, ведущему прочь от входа в пещеру. Потрясенный Орин схватил его за локоть и оттащил назад.
— Ты в своем уме, человек? — спросил гном. — Ты что, войдешь к дракону через парадную дверь? Может, еще поищешь колокольчик, чтобы позвонить и сообщить, что мы пришли?!
— Разве здесь есть еще вход? — спросил Эрик, уязвленный превосходством, прозвучавшим в голосе Орина.
— Черный ход, — хитро ответил гном. — Тайный путь. У всех драконов есть черный ход, так, на всякий случай. Им-то мы и воспользуемся.
— Ты хочешь сказать, что мы должны залезть на другую сторону этой проклятой горы? — изумленно вопросил Рейнард. — После того как приложили столько усилий, чтобы попасть сюда?
— Нет, Ловкач, — презрительно расхохотался Орин. — Мы пойдем через гору. Безопаснее и проще. Следуйте за мной.
Он подошел к трещине в стене, и, протиснувшись внутрь, мы оказались в туннеле, ведущем в глубь горы.
— Здесь темнее, чем в сердце Владычицы Тьмы, — пробормотал Эрик после того, как мы сделали несколько пробных шагов. Хотя он и говорил тихо, его слова громким эхом отразились от каменных стен.
— Тс-с! — проворчал гном. — Что ты подразумеваешь под темнотой? Я все прекрасно вижу.
— Далеко без него мы не уйдем, — проворчал Эрик. Он уже чуть не размозжил себе голову о низко нависшую скалу. — Не зажечь ли факел?
— Факел будет дымить. Кроме того, ходят слухи, что в этих горах живут другие существа, не только дракон! — зловеще произнес Рейнард.
— Это подойдет? — спросила Аланда.
Сняв с пояса украшенный драгоценными камнями жезл, она подняла его, как светильник. Чародейка не произнесла ни слова, но, как бы оскорбившись темнотой, жезл загорелся неярким белым светом.
Орин покачал головой, осуждая людские слабости, и двинулся в глубь туннеля. Мы пошли следом.
Тропа вела вниз, вокруг, поверх и под, внутрь и обратно, вверх, вбок и через… настоящий лабиринт. Как Орин умудрился не заблудиться и не запутаться, было выше моего понимания. Все мы сомневались (Рейнард высказывал свои сомнения вслух), но гном даже ни разу не остановился.
Вскоре мы утратили чувство времени, бродя в темноте под горой, но мне казалось, что прошла большая часть ночи. И без найденного золота мы все равно бы догадались о присутствии дракона просто по его запаху. Он был не тяжелым или тошнотворным, вызывающим спазмы в горле, а, напротив, легким, как дыхание, и немного отдавал кровью и серой, золотом и железом. Он не пропитывал все вокруг, но разносился по узким коридорам, как пыль, поддразнивая и насмехаясь.
Аланда с отвращением сморщила нос. Но едва она пожаловалась, почти не дыша, что не выдержит больше в этой «душной дыре», как Орин остановил нас. Хитро улыбаясь, он сказал:
— Вот.
— Что? — с сомнением в голосе спросил Эрик, глядя на еще одну трещину в стене. (За это время мы видели много трещин!)
— Путь к другому входу, — ответил гном.
Протиснувшись в щель, мы оказались в новом туннеле, самом большом из пройденных нами. Здесь было не светлее, зато мы смогли вдохнуть свежего воздуха и поняли, что туннель связан с внешним миром. Аланда поднесла жезл к стене, и там опять оказались следы, оставленные телом дракона. В довершении ко всему на земле сверкнуло несколько красных чешуек.
Орин Темный Провидец совершил невозможное — провел нас прямо под горой. Гном был весьма доволен собой, но его настроению не суждено было долго оставаться хорошим.
Мы остановились отдохнуть, немного попить и перекусить, чтобы подкрепить силы. Аланда сидела рядом со мной, рассказывая тихим шепотом о чудесах ее замка, когда Орин внезапно вскочил на ноги.
— Вор! — взревел он и набросился на Рейнарда: — Отдай!
Мы оба поднялись, причем Искусник умудрился сделать так, что между ним и разъяренным гномом оказался я.
— Мой золотой слиток! — верещал Орин.
— На равных правах, — произнес Рейнард, осторожно выглядывая из-за моей спины, чтобы в случае чего спрятаться обратно, увернувшись от гнома. — Было ничье — стало мое.
Орин начал размахивать своим проклятым топором в слишком опасной близости от моего колена.
— Заткни им рот, сенешаль! — приказал Эрик так, как будто я был одним из его солдат. — Нас услышит дракон!
— Глупцы! Я положу этому конец! — Аланда опустила руку в шелковую сумочку на поясе.
Я подумал, что сейчас мы потеряем двоих: и вора, и проводника, но неожиданно у нас появились намного более серьезные проблемы.
— Орин! Сзади! — прокричал я.
Видя по испуганному выражению моего лица, что это не шутка, Орин развернулся.
К нам направлялся рыцарь, вернее то, что от него осталось: доспехи скрывали кости, а не тело, шлем гремел на голом, залитом кровью черепе, меч сжимали пальцы-кости. За ним я увидел то, что сначала показалось целой армией этих ужасных созданий, хотя в действительности их было всего шесть или семь.
— Я слышал об этом! — в ужасе прошептал Эрик. — Это люди, осмелившиеся напасть на дракона. Чудовище убило их и теперь заставляет разложившиеся трупы служить ему.
— Я избавлю их от страданий, — воскликнул Орин. Ринувшись вперед, он ударил живого мертвеца, подрубив тому колени. Скелет упал, и гном рассмеялся. — Не стоит вам марать руки об этот сброд, — сказал он нам. — Не подходите.
Гном занялся вторым живым мертвецом, а в это время первый скелет, подобрав кости, начал себя собирать! Через несколько секунд он опять был цел и обрушил свой меч на голову Орина. К счастью, на голове у того был тяжелый стальной шлем, поэтому меч не причинил ему вреда, но от удара гном закачался.
Аланда сунула руку в сумочку, вытащила щепоть ядовитого порошка и бросила его в ближайшего к ней живого мертвеца. Скелет охватило ревущее пламя, едва не испепелив вора, который пытался стянуть с пояса рыцаря украшенный драгоценностями кинжал. После этого Рейнард весьма благоразумно отошел в сторону и продолжал наблюдать за боем из-за угла.
Эрик, Рыцарь Розы, обнажил меч, но нападать не стал, вместо этого возвел клинок острием вверх перед одним из живых мертвецов.
— Призываю тебя, о Паладайн, освободи этих благородных рыцарей от проклятия, обрекающего их на столь жалкое существование!
Скелет продолжал идти, сжимая в костлявой руке ржавый меч. Эрик проявил твердость, стоял неподвижно, повторяя свою мольбу на звучном соламнийском. Даже когда живой мертвец поднял меч для смертельного удара, Эрик неколебимо взглянул на него, не усомнившись в своей вере.
Я смотрел как зачарованный, застыв на месте, не в силах сделать ни шагу.
— Паладайн! — воскликнул Рыцарь Розы, потрясая мечом.
Орин, который некоторое время обменивался ударами с двумя скелетами, причем удача ему явно не улыбалась, произвел стратегическое отступление. Аланда со своей магией и Эрик со своей верой занялись оставшимися живыми мертвецами.
Я наконец тоже извлек меч из ножен, но, видя, что нужды в моей помощи нет, просто смотрел и восхищался. Когда скелеты были превращены или в прах, или в дымящуюся груду пепла, чародейка и рыцарь присоединились к нам. Ни одна прядь не выбилась из прически Аланды. Эрик даже не вспотел.
— Никто в этих краях не смог бы сделать того, что сделали вы, — сказал я, потому что именно так и думал.
— Я делаю хорошо все, за что берусь, — откликнулась Аланда, отряхивая с ладоней пыль. — Очень хорошо, — добавила она с очаровательной улыбкой и бросила на меня томный взгляд из-под длинных ресниц.
— Мой Бог Паладайн помогал мне, — смиренно произнес Эрик.
Побитый гном сердито глянул на него:
— Хочешь сказать, что мой Бог Реоркс не помогал?
— Славный рыцарь ничего подобного не имел в виду, — поспешил я положить конец ссоре. — Без вас, Орин Темный Провидец, мы давно бы были съедены драконом. Кстати, почему, как ты думаешь, скелеты напали на нас? Потому что мы подошли слишком близко к логову — и все благодаря исключительно твоему опыту. Никто в этих краях не смог бы провести нас так далеко без всяких происшествий, и всем нам это известно.
При этих словах я многозначительно взглянул на Эрика, который понял намек и вежливо, хотя и слегка чопорно поклонился гному. Аланда закатила глаза, но пробормотала что-то милое.
Затем я отвесил Рейнарду пинок под зад, и вор нехотя отдал золотой слиток, значивший, судя по всему, для гнома больше, чем все наши комплименты. Орин, конечно, поблагодарил нас, но все его внимание было приковано к золоту. Он подозрительно осмотрел его, словно беспокоясь не заменил ли Рейнард слиток фальшивым, попробовал на зуб, потер о камзол и, наконец убедившись, что золото настоящее, для большей надежности сунул его за пазуху, под кожаный доспех.
Гном был так занят слитком, что не заметил, как Рейнард, подобравшись сзади, стащил его кошелек. Заметил это я, но не потрудился никому сообщить.
Как я сказал, мы подошли к самому логову дракона.
Мы двинулись вперед, удвоив бдительность, внимательно следя за тем, чтобы враг не застал нас врасплох. Мы находились теперь очень глубоко под горой. Было тихо. Слишком тихо.
— Мне кажется, мы должны что-нибудь слышать, — прошептал мне Эрик. — хотя бы дыхание дракона.
— Возможно, это значит, что его нет дома, — сказал Рейнард.
— Или — что мы зашли в тупик, — лениво обронила Аланда.
Завернув за угол туннеля, мы все остановились и вытаращили глаза. Чародейка была права — перед нами, преграждая путь, стояла каменная стена.
Темнота в этот момент стала еще темнее. Все признаки свежего воздуха давно остались позади, душок крови и серы, к которому примешивался теперь влажный и холодный запах плесени, усилился во сто крат. Как и запах золота. Я его чуял и уверен — мои спутники тоже. Может быть, во всем повинно наше воображение, может, мы принимаем желаемое за действительное. А может, и нет. У золота есть запах. Его собственный металлический запах и, кроме того, зловоние от всех тех рук, которые прикасались к нему, жаждали его, стискивали в ладонях и потеряли. Таков был запах, и для каждого в этой пещере он был сладостным благоуханием. Сладостным и разочаровывающим, потому что, по-видимому, не было способа добраться до его источника.
Щеки Орина покраснели. Он дернул себя за бороду, бросив на нас косой взгляд.
— Здесь должен быть вход, — пробормотал он, беспомощно пнув стену.
— Надо возвращаться, — мрачно сказал Эрик. — Паладайн преподал мне урок. Я должен встретиться с драконом в честном бою, а не красться, как…
— Вор? — радостно подсказал Рейнард. — Очень хорошо. Ты, сэр рыцарь, можешь возвращаться к главному входу, если хочешь. А я проскользну в окно.
С этими словами Искусник закрыл глаза и приник к каменной стене. Казалось — поверьте мне, это выглядело именно так, — будто он занимается с ней любовью. Руки вора гладили камень, ощупывали каждую трещинку, проникали в малейшие отверстия. Он даже прошептал что-то похожее на воркованье и уговоры. Внезапно с победоносной улыбкой Рейнард поставил ноги в две выемки внизу стены, вложил руки в две щели вверху и надавил.
Каменная стена задрожала, а затем заскользила в сторону! Вспыхнул луч красноватого света. Вор спрыгнул на пол и приглашающим жестом махнул рукой в сторону открытого им входа.
— Потайная дверь, — сказал Орин. — Так я и думал.
— Ну что, пойдешь в обход к парадной двери, сэр рыцарь? — лукаво спросил Рейнард.
Эрик взглянул на вора, но, вероятно, передумал встречаться с драконом лицом к лицу в честном бою. Он вытащил меч, подождал, пока стена не отъедет до конца, полностью открывая нашему взору то, что находилось внутри.
Из дверного проема лился яркий свет. Все мы моргали, терли глаза, пытаясь привыкнуть к неожиданному освещению после темноты туннелей, и ждали, пытаясь услышать дракона. Никто из нас не сомневался, что перед нами жилище твари.
Но не было слышно ни звука. Стояла мертвая тишина.
— Дракона нет дома! — Рейнард потер руки. — Хиддукель Обманщик, покровитель воров, сегодня со мной! — Он ринулся к проему, но рука сэра Эрика, как рок, опустилась ему на плечо.
— Я пойду первым, — сказал соламниец. — Это мое право.
С мечом в руке и молитвой на устах, праведный рыцарь вошел в логово дракона.
Рейнард прокрался прямо за ним. Орин, двигаясь с большой осторожностью, последовал за вором. Аланда сняла с пояса странный на вид свиток и, крепко держа его, вошла за гномом. Я, оглядываясь и держа кинжал наготове, замыкал шествие.
Дверь начала с грохотом закрываться, и я остановился.
— Мы сейчас окажемся в ловушке! — прокричал я так громко, как только смел.
Остальные не обратили на меня никакого внимания. Они обнаружили место, где хранились сокровища дракона.
Источником яркого света была яма расплавленной лавы, пузырящаяся в углу гигантского пещерного зала. Пол пещеры был стерт до зеркального блеска, возможно, огромным телом дракона. Сверкающая груда величиной с замок Его Величества возвышалась на полу пещеры.
Здесь были собраны все прекрасные и ценные предметы нашего королевства. Золото отсвечивало красным в свете огня, драгоценные камни переливались и искрились всеми цветами радуги, серебро отражало улыбки охотников за драконом. И что лучше всего, в пещере никого не было.
Сэр Эрик упал на колени и вознес молитву.
Аланда стояла, приоткрыв рот.
Орин от радости разрыдался себе в бороду.
Но вот потайная дверь захлопнулась.
Никто этого не заметил.
— Дракона нет дома! — заголосил Рейнард и нырнул в груду сокровищ.
Моих сокровищ.
Вор начал хватать золото руками.
Мое золото.
Я подошел к нему со спины.
— Не стоит слишком спешить с выводами, — сказал я и ударил его в спину кинжалом, предал смерти, которой заслуживает любой вор. — Мне кажется, что тебе, по крайней мере, стоило осмотреться, — доброжелательно добавил я, показывая на мой клад. — Как и подобает лучшему.
Рейнард сразу умер — такого удивленного трупа я никогда не видел. Не думаю, что он понял, что к чему.
Но Аланда поняла. Она была неглупа, эта чародейка, и немедленно — хотя и несколько запоздало — поняла правду, даже до того, как я снял кольцо, изменяющее внешность.
Теперь наконец-то после стольких недель, проведенных в тесноте крошечной оболочки, я смог расправить мышцы. Мое тело росло, медленно принимая свои истинные необъятные размеры, и почти заполнило собой пещеру. Я держал кольцо прямо у нее перед глазами.
— Ты права. — В моих пальцах, которые теперь стали когтями, сверкал драгоценный камень. — У твоего Ордена в самом деле было много могущественных артефактов — носителей сокровенного знания. Вот как раз один из них.
Аланда в ужасе глядела на меня. Она попыталась воспользоваться свитком, но не могла преодолеть страха, внушаемого любым драконом, бледные, пересохшие губы отказывались выговаривать магические слова.
Она была достаточно мила, чтобы пригласить меня провести с ней ночь, и я сделал ей одолжение. Я похвастался чародейке — перед тем как она умерла — всей магией, находившейся теперь в моем распоряжении. Ожерелье из волчьих зубов — один из наиболее ценных моих артефактов — обвился вокруг ее прекрасной шеи и разорвал ей горло.
Все это время Орин Темный Провидец наносил удары топором по моей задней лапе. Я позволил ему немного развлечься. Гном был неплох, он все-таки оказал мне любезность, показав слабые места в моей обороне. Однако, когда стало казаться, что он скоро пробьет шкуру до крови, мне надоел этот односторонний поединок. Подняв Орина, я бросил его в яму раскаленной лавы. В конце концов он стал частью горы — подходящая смерть для гнома. Уверен, что ему понравилось.
Остался сэр Эрик, который все это время хотел встретиться со мной в честной битве. Я удовлетворил его пожелание.
Он отважно сошелся со мной лицом к лицу, призывая Паладайна сразиться на его стороне.
Но, вероятно, Паладайн именно в это время был занят чем-то еще, поскольку никак себя не проявил.
Эрик умер в сиянии славы.
Ну хорошо. В сиянии пламени.
Я уверен, что его душа направилась прямиком в Свод Мироздания, и думаю, что Паладайну пришлось попотеть, объясняя свое отсутствие.
Теперь все они были мертвы. Все четверо.
Я убрал огонь, вымел пепел рыцаря, затем вытолкнул два трупа за потайную дверь. Вор и чародейка заменят воинов-скелетов, которыми мне пришлось пожертвовать ради большей достоверности.
Подойдя к груде сокровищ, я привел в порядок золото там, где в нем покопался вор, затем взгромоздился на вершину груды, разлегся на ней и с наслаждением зарылся глубоко в золото, серебро и драгоценные камни. Я расправил крылья, прикрывая золото, несколько минут восхищенно полюбовавшись, как свет огня играет на моей красной чешуе, потом обернул длинный хвост вокруг золотых слитков гномов, удобно расположился поверх драгоценностей рыцарей и положил голову на магические сокровища чародеек.
Я устал, но был доволен. Мой план удался. Я избавился от них.
Они были лучшими. Самыми лучшими.
Рано или поздно, вместе или порознь, они бы начали преследовать меня. И могли застать врасплох.
Удобнее устроившись на сокровищах, я закрыл глаза. Я заслужил отдых.
И я мог спать спокойно… теперь.

Кевин Стейн 
ПОГОНЯ 

Тэлан очнулся в своей холодной постели из липкой грязи, где заснул какое-то время назад, утомившись путешествием. Усилием воли он заставил себя подняться и ощутил, что замерзшие и промокшие ноги почти совсем не держат.
Из всех мест, которые пришлось когда-либо видеть Гэлану, болото было самым отвратительным, но он преследовал черного дракона Борака, поэтому выбирать было не из чего. Приходилось радоваться, что удалось, наконец, найти место, которое грибы еще не начали пожирать, а грязные воды не успели затопить. Однако как долго он проспал, Гэлану сообразить не удавалось.
Он со стоном выпрямился — мышцы под доспехами свело. Стряхнув большую часть грязи, покрывавшей его броню, Гэлан аккуратно стер последние следы болотной тины с выгравированных на доспехе соламнийских роз.
Свет двух лун струился сквозь пелену тумана, висящего в воздухе, зловещие красные и серебряные тени плясали на темных листьях, пугая Гэлана больше, чем ему хотелось бы признаться, ветерок, который он едва ощущал сквозь пластины доспехов, шелестел в камышах, и рыцаря пробрала дрожь.
Мысль о черном драконе заставила его снова вздрогнуть, на этот раз от ярости. Эта ярость заставляла Гэлана идти, помогая миновать бессчетные мили. Пока длилась погоня, он видел, как изменяется Мир, но не обращал на это внимания. Война Копья, вероятно, закончилась, но это не означало, что Зло изгнано с Кринна. Долг Гэлана, как соламнийского рыцаря, заключался в том, чтобы очистить землю от зловредных тварей. Он был самим духом мщения, призванным бесчинствами дракона.
Покачав головой, рыцарь пробормотал сквозь сжатые зубы:
— Скоро, Борак. Скоро.
Принюхавшись к полуночным испарениям, Гэлан не уловил ничего, кроме гнили и слишком знакомого запаха своего врага. Он многие годы выслеживал Борака, преследовал и, наконец, загнал в угол. Это болото станет его последним пристанищем, пока разрушительные силы старения не наложат непомерной пошлины на его тело.
— Скоро, Борак! — прошептал рыцарь. Гнев ярко пылал в его душе, и Гэлан знал, что сможет вечно путешествовать в его свете в поисках своей жертвы. Он чуял черное, разъедающее дыхание дракона. Его Копье рассекло воздух в ослепительном ряде выпадов — одной рукой, двумя, колющий, отражающий. — Скоро, Борак, я отправлю тебя в могилу.
Гэлан сверился с картой, не потому, что потерял направление, а потому, что хотел знать точное место смерти Борака. Согласно карте, которая медленно распадалась из-за болотной сырости, Нордмаар был далеко на севере Халькистовых гор, а город Валкинард находился к западу.
Запах жертвы вел рыцаря вперед, и он крепко стиснул зубы. Потребность в погоне — именно она подвигла Гэлана без устали преследовать дракона. Погоня — только это осталось для него в мире. Погоня придавала ему силы и будет придавать и дальше во время последней ужаснейшей схватки.
Гэлан на мгновение остановился и опустил свой заплечный мешок на клочок мягкой земли и, подняв закованную в доспехи ногу из воды, стряхнул пиявок, жадно присосавшихся к тем немногим местам, что они смогли найти. Холодный туман продолжал проникать через щели в доспехах, и рыцарю казалось, что он больше никогда не высохнет.
Бросив взгляд вниз на землю, Гэлан заметил что-то необычное в том, как грязь оседает в черных водах болота. Он посмотрел еще немного и удивился, почему пузыри поднимаются из воды с такой странной регулярностью — не было признаков никакого живого существа, которое могло бы так взбаламутить ил.
Рыцарь присел на корточки и принялся ощупывать дно. От ядовитых болотных испарений его мутило, но Гэлан заставил себя продолжать. Скоро он нащупал отпечатки, с одной стороны которых были углубления в форме неровных треугольников.
Рыцарь поднялся из воды, его губы растянулись в беспощадной улыбке. Следы принадлежали дракону, который направлялся в ту же сторону, куда следовал он сам. Гэлан сплюнул, проведя руками по лицу, — дракон скоро умрет.
Внезапно он замер и прислушался, вскинув Копье, на остром наконечнике которого заиграли блики цвета крови и серебра. Откуда-то из глубин болота раздался испуганный крик какого-то существа, и сердце Гэлана неистово забилось в груди, заглушая все остальные звуки. Лишь огромным усилием воли он заставил себя успокоиться. Воздух вокруг трепетал, камыши шелестели, а вода продолжала пузыриться, однако никакого движения в темноте не было. Восстановив сбившееся дыхание, Гэлан вонзил наконечник Копья в глубокий ил.
В этот момент что-то очень тяжелое ударило его сзади и заколотило по спине, оставляя вмятины на доспехах. От толчка рыцарь рухнул вперед, в воду, одновременно пытаясь скинуть напавшего, но у него это никак не получалось. Его тело вытеснило болотные газы, которые ударили в лицо, обжигая глаза, а через мгновение в рот и ноздри хлынула гнилая вода. Гэлан забился с удвоенной силой, чтобы освободиться и вновь вдохнуть.
Наконец ему удалось перекатиться вбок, голова вынырнула из воды, и рыцарь, задыхаясь, глотнул воздуха; тварь соскользнула с его спины. Схватив Копье обеими руками, Гэлан замахнулся, готовый ударить противника, но никого не увидел.
Воцарилась тишина. Рыцарь попытался разглядеть что-нибудь сквозь пелену тумана, неподвижно висевшую над болотом, но свет лун больше не проникал сквозь нее. С Копья в воду стекала болотная жижа, и звук падающих капель громом отдавался в ушах Гэлана.
Если бы кто-нибудь сейчас видел рыцаря, то понял бы, что в его стойке соединились инстинкт и многолетние тренировки. Он уверенно вынес правую ногу вперед, широко поведя Копьем влево. Древко что-то задело. Гэлан обернулся, отступил на два шага, сделал выпад и нанес колющий удар.
Тварь взвизгнула, и рыцарю показалось, что этот вопль рассеял туман. Он позволил боевой ярости захлестнуть его и надавил, вонзая Копье глубже в тело твари. Она опять завизжала, и Гэлану удалось разглядеть ее морду, а вернее, лицо — мертвенно-бледное, с обрамляющими его длинными прямыми нечесаными волосами, — и он понял, что это за существо. Люди, живущие на краю болота, называли таких тварей болотными призраками. Рыцарь уставился в сверкающие зеленые плошки — глаза чудовища — и прочел в них муку и ненависть, желание убить и позор проклятия, увидел собственное отражение. Болотный призрак в муках корчился на острие Копья — оружия героев. Губы рыцаря растянулись в ухмылке. Сплюнув, он глубоко вдохнул, воздел Копье, крепко застрявшее в груди врага, и, бросившись вперед так быстро, как только позволяла липкая грязь, изо всех сил вонзил оружие в ствол умирающего дерева, пригвоздив к нему зеленоглазую тварь.
— Умри, — пробормотал он. — Умри и не тревожь больше этих мест.
Болотный призрак дернулся, пытаясь освободиться, но Гэлан надавил сильнее, едва не расколов дерево. Древко Копья изогнулось дугой.
Умелым движением рыцарь выдернул Копье и опять ударил, пронзив призраку горло. Тварь откинула голову, издав ужасающий предсмертный вопль, и в воду осыпались пустые доспехи. В ярости Гэлан пнул нагрудник, и за мгновение до того, как он ушел в глубину, рыцарь заметил гравировку в виде розы.
Его лицо исказилось гневом — убитое создание было столь омерзительным, что душа Гэлана содрогнулась от отвращения. Рыцарь извлек Копье из ствола дерева, медленно восстанавливая самообладание, и снова погрузил его в мягкий ил. Даже когда битва закончилась, члены Гэлана продолжали дрожать от боевой ярости, но он не обращал на это внимания. Еще раз, сверившись с картой, рыцарь увидел, что болото заканчивается почти в шестидесяти милях к северу. Осталось пройти чуть меньше этого расстояния — и отомстить.
Гэлан не знал, светит ли когда-нибудь над болотами солнце. Минуло уже много часов с момента нападения болотного призрака, а он все шел сквозь густой туман, ощущая, как на сапоги налипает все больше грязи, а суставы едва не скрипят от сырости.
В тумане неясными тенями поднимались болотные испарения, затрудняя выбор направления. Впрочем, рыцарь все равно очень смутно представлял, куда идет, но за то время, которое он провел, выслеживая драконов, усвоил, что может доверять своему чутью даже в Великих Топях. Он чувствовал, что начинает уставать. Путь через болота оказался непрерывной борьбой. Грязь, казалось, налипала уже чуть ли не целыми пластами; запах дракона еще держался в воздухе, но становился все слабее, вытесняемый гнилостными миазмами. Несмотря на то, что Гэлану было известно расстояние, которое предстояло пройти, он знал также и то, что болото может тянуться вечно.
Из-за густоты тумана рыцарь не заметил мертвого леса, пока не споткнулся о прогнивший пень. Вода доходила до пояса, и, пробираясь вперед, он был вынужден поднять Копье над головой. Свет Солинари и Лунитари пробился сквозь туманную пелену и осветил окрестности, так что рыцарь, наконец, смог хоть что-то разглядеть.
Грибы росли везде, пожирая останки гниющего леса. Рыцарь ощущал, что еще больше пиявок проникают в щели на его доспехах и присасываются к телу. Сама вода была омерзительна и черна, несмотря на серебристый и красный свет с небес. Не было слышно ни звука, кроме плеска от движений Галана, он тяжело дышал, — вытаскивать нога из вязкого ила с каждым шагом становилось все труднее.
Внезапно в воздухе разлился странный запах. Гэлан вгляделся и неожиданно ощутил острую жажду, ему захотелось напиться чистой воды, животворной влаги, один глоток которой позволил бы ему обрести силы и выкарабкаться из зловонной трясины, но вспомнил, что остатки свежей воды выпил уже давно.
Местность медленно повышалась, становилось мельче — вода уже доходила Гэлану до колен, он постепенно входил в древний мертвый лес. Тут рыцарь внезапно понял, чем здесь пахнет: это был запах старости, разлагающейся плоти и разлагающегося духа, прекрасно знакомый ему по давним полям сражений.
Гэлан изо всех сил старался удержаться на ногах, не оскользнуться на гниющей трухе. Приходилось опираться на Копье, но все равно один раз он чуть не упал в темную воду, когда острый наконечник расколол большой ствол, выпустив на свободу полчища злобных насекомых. Рыцарь сумел устоять, чувствуя, как его тянет вперед всепоглощающий запах разложения.
Закончив подъем, Гэлан остановился. Неподалеку в глубокой грязной яме спал предмет его ненависти. Огромное тело Борака свернулось кольцом, черная Чешуя делала его почти невидимым на фоне мрачных красок окружающего леса.
Рыцарь никогда не сомневался в том, как он будет действовать, настигнув дракона, — не давая опомниться, пронзит его Копьем, навсегда изгнав Зло из этого мира. Кринн будет освобожден, а несправедливости прошлых лет — отомщены. Но запах старости, смешавшийся теперь с запахом болезни, заставил его замешкаться.
Когда прошел момент слабости, руки у рыцаря тряслись, но затем его рот снова медленно растянулся в усмешке, мышцы ног напряглись, приготовившись действовать. С оглушительным ревом Гэлан бросился с гребня высокого холма вниз. Выпестованные ненависть и гнев, олицетворением которых стал рыцарь, управляли его движениями. Оружие он держал высоко над головой, грязь и мокрые щепки разлетались из-под ног.
Борак медленно открыл левый глаз. Рыцарь не собирался давать злобному дракону возможности наложить проклятое заклинание или воспользоваться кислотой, положившей конец несметному числу юных жизней. Через мгновение он уже предстал перед чудовищем, его сияющее Копье отбрасывало красно-серебряные блики на дно ямы.
Борак закрыл глаз и упрятал голову поглубже в гниль.
Гэлан резко остановился, хотя его мускулы требовали движения, а рот наполнился кровью. Рыцарь хотел утолить жажду мести, но его не устраивало то, что Борак не защищается, а продолжает лежать, свернувшись в грязи. Гэлану нужна была битва, а не бойня. Внезапно испугавшись, что на самом деле это — хитрая уловка, он занес Копье, готовясь нанести смертельный удар.
Борак не двигался.
— Убей меня, Гэлан. Убей сейчас, и покончим с этим.
Рыцарь опустил оружие, но бдительности не утратил. Дракон опять открыл левый глаз и поднял голову, чтобы лучше разглядеть его.
— Чего же ты ждешь, рыцарь? Твоя погоня закончена — я перед тобой. Я — Борак. Борак Грабитель. Борак Разрушитель.
Последние слова прозвучали совсем тихо, и дракон вновь опустил голову.
В молчании Гэлан глядел на чудовище и не мог понять, почему не убивает существо, которое так давно преследовал. Он смотрел на тварь и недоумевал также, почему та не убивает его. Запах старости стал почти непереносимым, но рыцарь сосредоточился только на этих двух вопросах.
— Что здесь происходит? — риторически вопросил он небеса и несколько ослабил бдительность.
— Какое это имеет значение, рыцарь? — вопросом на вопрос ответил Борак. Рот дракона был полон зубов, но большая их часть давно обломалась, в голосе существа слышались усталость и старческая хриплость. — Убей меня и закончи погоню.
Гэлан опустил голову. Казалось, в целом мире не осталось ничего, кроме него и дракона. Словно никогда не было погони, словно она — лишь порождение его ослепленного ненавистью разума.
— Я убью тебя, — пробормотал рыцарь.
— Это будет несложно, — ответил Борак, устраиваясь поудобнее. — Посмотри на меня, Гэлан. Мне восемьсот сорок три года. Мои крылья истрепались в клочья. Я ослеп на один глаз. Чешуя, некогда защищавшая меня, теперь гниет от большего количества болезней, чем эти торфяники могут вынести. Убей же меня сейчас и положи конец моим страданиям.
Внезапно Гэлан вскинул голову, его глаза вновь загорелись.
— Твои страдания? Твои страдания! А что мне делать с моими страданиями? — Рыцарь с угрожающе занесенным Копьем обошел вокруг огромного тела умирающего дракона. — С чего это я должен даровать тебе смерть как благо?
Борак рассмеялся:
— Чем я обидел тебя, Гэлан? Разве я убил кого-нибудь из твоей семьи? Что-то не припоминаю. Все, что я помню, — это погоня.
Руки Гэлана задрожали от ярости. Чудовище стремилось к смерти, но рыцарь не хотел делать ему одолжение и даровать вечный покой. А ведь этот момент представлялся ему блистательной победой, а не жалкими колебаниями.
Гэлан направил Копье в горло дракона — там не хватало многих чешуек, и оружие с легкостью могло проникнуть сквозь твердую шкуру твари, — но его руки ослабли. Борак уставился на рыцаря единственным глазом:
— Кто ты, Гэлан? Когда ты начал эту погоню? Какие у тебя остались воспоминания? Ты помнишь жену, детей, поместье? — Продолжая говорить, дракон слегка поднял голову. — Расскажи мне что-нибудь о своей жизни, Гэлан.
Рыцарь стоял, потрясенный. Он пытался вспомнить, что подвигло его на преследование дракона, представить прошлое, увидеть лица жены… детей… соотечественников… Ничего… Он не видел ничего, кроме дракона, помнил только ненависть.
— Ты дух, Гэлан. Призрак. Ты поднялся из болот, чтобы терзать меня. Ты умер до того, как я появился на свет. Но я скоро обрету покой. А ты? — Борак опять опустил голову и закрыл глаз, бормоча: — Убей меня, рыцарь. Может быть, моя смерть освободит тебя.
— Нет, — прошептал рыцарь. — Нет! Этого не может быть! Я из плоти и крови, как любой другой человек!
— Ты мертв, Гэлан. Ты даже не помнишь, когда ты умер.
Гэлан рухнул на колени, воззрившись на свои руки в латных рукавицах. Кроваво-красный и серебристый свет лун просвечивал сквозь его тело и кольчугу, как сквозь занавесь.
Дракон был прав. Он убил не призрака. Он сам был призраком. А рыцарь, которого он убил, был настоящим, живым и преследовал его. Упавшие в черные воды доспехи были твердыми.
Рыцарь закрыл руками лицо. В болоте вокруг него кишела жизнь.
— Я помню только о мести, — безутешно пробормотал он. — Борак жив. Есть только месть.
Гэлан поднялся и воздел Копье, увидев, как блеснул в лунном свете остро отточенный наконечник. Оружие героев. Оружие его проклятия.
— Моя могила будет здесь, глупый рыцарь. А где твои родичи похоронят тебя? — спросил Борак.
Гэлан вздохнул, не будучи уверенным, что ему действительно необходимо дышать. Запах старости, разлившийся в воздухе, принадлежал не ему. Состарился ли он? Как он умер? Он не мог ответить на вопросы дракона.
Длинное черное чудовище содрогнулось, и рыцарю почудилось, что из его пасти послышался смех. Но это была агония. Его жертва умерла, а он остался как свидетельство жизни дракона.
Гэлан вонзил оружие в тело Борака, еще раз и еще, но безрезультатно; Внутри пылал гнев, согревая его плоть и поддерживая проклятое подобие жизни. Рыцарь крепче сжал Копье и продолжал нападать.